О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Семитский караван (26.08.2009)
Лев РОЖАНСКИЙ

...Когда мне было пятнадцать, отец решил взять меня с собой на грандиозное охотничье празднество, на которое приглашались только лучшие стрелки. Для меня это было, как апогей удачливо сложившегося года. Я хорошо учился и без труда сдал все экзамены, за что меня приняли на лето в местный теннисный клуб. Отец не знал, что новоизбранным президентом клуба был еврей, состоятельный банкир, элегантный, с мягкими манерами. Он относился ко мне с безупречной вежливостью, как если бы я своим присутствием оказывал клубу великую честь. И вот сейчас, на первой большой зимней охоте, первым, кого мой отец увидел среди приехавших охотников, был он. Отец встал как вкопанный. «Мы, должно быть, ошиблись, - проговорил он подчеркнуто громко. – Я полагал, что нас пригласили пострелять, но, судя по всему, мы угодили на биржу». Сказав это, он развернулся и пошел к машине...
"Грегор фон Реццори «Мемуары антисемита"
Продолжение:
...Мой отец ненавидел евреев, не делал никакого исключения, даже для старых и смиренных. Ненависть эта была древней, традиционной и имела глубокие корни. Она не требовала объяснений, любая мотивация, сколь бы абсурдной не была, принималась безоговорочно. Разумеется, никто всерьез не верил, будто евреи жаждут управлять миром только потому, что его пообещали им их пророки. И, конечно же, и другие истории считались чепухой, как, например, злодейский заговор наподобие описанного в «Протоколах сионских мудрецов». К этому же разряду принадлежали и байки, что рассказывались горничной, когда она заявляла, что не может больше здесь оставаться и даже пойдет прислуживать евреям, где к ней будут лучше относиться да и платить тоже. При этом ей не забывали, ясное дело, время от времени напоминать, что это евреи, а никто другой, распяли Спасителя. Но люди нашего склада, люди с образованием, не нуждались в столь тяжеловесных обоснованиях, чтобы рассматривать евреев как народ второго класса. Они нам просто не нравились или, по крайней мере, нравились меньше, чем другие человеческие существа. Это было столь же естественно, как предпочтение кошек собакам или клопов пчелам...
Роман «Мемуары антисемита» - разве не пышет это название откровенной провокацией? Не возбуждает ли сразу стойкое нежелание даже открывать сам опус, не говоря уже о чтении? Мало ли пропитанной душком макулатуры извергается вокруг на вечно больную для существенной части человечества тему... Однако первым открыл его читателям флагман американского литературного мира, журнал New Yorker еще в 1969 году, напечатав именно под этим названием новеллу, а десять лет спустя появился и сам роман. Теперь в нем было пять новелл, а та, самая первая, теперь звалась «Верность». Она единственная написана ее автором по-английски, а все остальные - на родном для получившего мировое признание Грегора фон Реццори немецком. К тому же две, помещенные в начале и в конце, именуются по-русски - «Скушно» и «Правда» (еще две - это «Молодость» и «Пансион Лёвингера», и каждая отражает разный период в жизни главного героя), - все подтверждает тот факт, что у этого полиглота, рожденного в 1914 году в Черновцах, пребывавших сначала в составе Австро-Венгрии, а потом, после первой мировой, в Румынии, никогда не было недостатка в разноязычной практике. И закончил он свои дни в старинном особняке близ Флоренции, имея за плечами 83 года и еще два дома – один на Манхэттене, а другой на греческом Родосе. Недавно престижная книжная серия New York Review Book Classics переиздала две книги фон Реццори – собственно воспоминания «Снега прошлых лет» и воспоминания условные, роман «Мемуары антисемита» (Memoirs of an Anti-Semite. By Gregor von Rezzori. Translated from the German…).
...Налет благоприобретенных манер не мог скрыть от меня ее происхождение: ничем не выразительной еврейской девочки из деревни рядом с Кишиневом. […] Так или иначе, меня это совершенно не волновало: я знал ее тип. Таких было большинство на каждой деревенской улочке по всей Румынии; их детство проходило в играх среди куч лошадиного навоза и воробьиных стаек, в зубрежке словечек мудрости на хибру в еврейских школах […] в ковырянии чернильными пальцами в ушах и носах, в исчезании потом в соседнем городишке. Года через два они возвращались, нескладные, нахальные, всезнающие и самоуверенные, разворачивали маленькие красные флаги и распевали социалистические маршевые песни; потом снова уходили. Когда они возвращались в следующий раз, их нельзя было узнать – они были лощеными, уравновешенными, хорошо причесанными и наманикюренными, на гордых их плечах громоздились докторские диссертации; они сразу брали быка за рога и становились дантистами, учителями в гимназиях, профессорами музыки и Бог знает еще какими интеллектуалами, вступали в браки со столь же солидными бюргерами и производили реки потомства, которое учили изысканно говорить через нос и отсылали уже в Сорбонну, чтобы как можно лучше экипироваться для последующего вмешательства в ход истории цивилизации.
«Антисемитизм в его различных проявлениях – от смутной неприязни до животной ненависти, от абсолютной произвольности до оправдания религиозными догмами или некоей идеей “расы” – служит тем элементом, что формирует каждый сюжет в этой книге, - говорит в предисловии к последнему изданию “Мемуаров” писательница Дебора Айзенберг. – Или, если выразить это же по-другому, он деформирует то, чем мог бы стать каждый рассказ, если бы антисемитизм не был столь довлеющим элементом в сознании и истории самого автора». Вместе с тем именно моральная неоднозначность героя книги делает его художественно достоверным на фоне уходящей в небытие довоенной цивилизации. «В повествовании о собственной семье, - писала литературный обозреватель The New York Times Мичико Какутани, - [фон Реццори] создает притчу о распаде Европы, в метаниях собственных родителей – зеркало утрат, пережитых исчезающим классом высшей буржуазии». На переиздание «Мемуаров» откликнулся, в частности, еврейский интернет-журнал Tablet. Характеризуя их героя, критик Уэсли Ян подчеркивает, что «Арнульф отнюдь не какой-нибудь гитлеровский зверь или нацистский уличный костолом, а, подобно самому Реццори, хорошо воспитанный австриец из служилой семьи... Он демонстрирует, не пытаясь оправдываться, социальный снобизм своего класса, но не расовое отвращение нацистов. Он верит в установленные иерархии, фиксированные институты и в людей, что должны знать свое место». При всем при том судьба последовательно прибивает его к евреям, с болезненным, но иногда и с благожелательным интересом он наблюдает их обычаи и манеры, влюбляется в их женщин. Новелла «Молодость» запечатлевает первое серьезное увлечение Арнульфа, когда он, получив работу декоратора витрин, проводит день за днем в еврейском квартале Бухареста Вакарешти. И там он встречает ту, которую про себя зовет Черной Вдовой, а вслух и с нежностью – Андалусийкой.
Ее раса была написана в ее чертах, в самом ее лице, что покоряло меня приливами счастья, но не только этим: она могла принимать также и иное обличье, которое я любил, - совиное, архаически мудрое выражение первобытного материнства. В такие моменты она напоминала мне древнюю богиню... Но ее язык – эта заунывность, проглоченные гласные, специфический синтаксис народа, знающего его ( в ее случае – румынского) конструкции с детства, однако остающегося ему чужим, да еще и словечки на идиш, испещряющие речь... И все же это раздражало меня менее всего. Я понял наконец, что для меня вполне возможно любить еврейку, не вопреки вечной еврейской трагедии, вековой еврейской печали на ее лице, но благодаря этому...
Кроме того, собственно еврейские качества у евреев никогда так не отвращали меня, как попытки их скрыть, спрятать или отрицать. Если они вели себя так, как этого принято ожидать, так что их можно было распознать с первого взгляда, то это было приятно и трогательно. Они оставались верными себе – и это заслуживало уважения. Относиться к евреям было принято так же, как англичане относятся к иностранцам: они не должны походить на нас. Если же они тем не менее вели себя так, как мы, это выглядело подозрительным. Это казалось искусственным. Это казалось неподобающим. И, подобно англичанину, увидевшему иностранца, воспроизводящего со всем тщанием британские манеры, мы рассматривали так называемого ассимилированного еврея, как пародию на нас.
Отец, экс-кавалерист, приучил его много ездить верхом, и, оказавшись в Бухаресте, он продолжал каждодневно практиковаться. Однажды лошадь сбросила его, несколько суставов в позвоночнике были смещены, и ему пришлось надеть гипс на шею и плечи. В то время он жил в пансионе, принадлежавшем венгерским евреям Лёвингерам, людям хлебосольным, к тому же воспринимавшим пансионеров почти как семью.
Я думаю, что новая глава в моей жизни началась с того дня, когда меня освободили от моего пластмассового воротника.
В «Лёвингере» в это день царило всеобщее возбуждение, и только невероятными усилиями мне удалось удержать всю компанию долгоживущих квартирантов от сопровождения меня в клинику. И все же мой эскорт был немалым: все четверо Лёвингеров, Пепи Ольшански, лошадиная задница, чье имя было Дреер, и один из коммивояжеров, у которого была машина.
- Я и понятия не имел, что у тебя такая большая семья, - сказал мне ассистент доктора, с которым я подружился за прошедшие месяцы.
- Красочная компания, верно?
- Гляди, чтобы доктор их не увидел. Он кушает евреев на завтрак, со всеми косточками. [Ассистент снимает гипс, дает положенные советы и добавляет:] Тебе также надо будет показаться доктору, так что. если возможно, приходи без своего семитского каравана.
«Реццори воспроизводит локальные антиеврейские предрассудки главным образом в их клишированной форме, - говорит в рецензии, опубликованной журналом The Atlantic Monthly Кристофер Хитченс, - его повествователь является скорее очевидцем этого предрассудка, нежели (как может подразумеваться названием романа) его носителем». Не хочется влезать в разбирательство по поводу разницы между антисемитизмом интеллектуальным и бытовым, однако Хитченс прав в том отношении, что сама реальность жизни воспринимается Арнульфом с какой-то самонавязанной остраненностью. «Мы очень мало представляем себе то ощущение, когда некто каким-то образом умудряется оставаться относительно незатронутым и относительно необеспокоенным сгущающейся тьмой. Как понять того, кто просто хотел и дальше делать то, то он делал всегда?» Это Дебора Айзенберг. И вот еще одна цитата из нее: «Хотя перед ними уже разверзалась зияющая бездна, люди, ходившие вокруг в том самом прошлом, казалось, почти ее не замечали. Почему, почему, господи боже ты мой, они не смотрели, куда идут?» «Нельзя же верить в реальность, которая сочетает венский оперный театр и Освенцим», - говорит, как бы в ответ ей, герой фон Реццори. Уже в канун аншлюсса, присоединения Австрии к рейху, он опять влюбляется в еврейскую девушку, несмотря на сословные преграды («...Это не могло даже рассматриваться как простительное извращение, вроде, например, как у содомита. Это не подлежало даже объяснению, будучи внезапным провалом сознания, хуже измены или нарушения верности. У меня были все причины для стыда»).
Есть старая поговорка, что когда вы меняете свою жизнь, вы также меняете свои идеи. Это не обязательно так. Вы можете очень даже изменить свою жизнь и на это время отослать свои идеи, так сказать, в отпуск. Моя жизнь изменилась полностью, и, хотя евреи мне по-прежнему не нравились, но я жил среди них – так как большинство друзей Минки были евреями […] Минка нравилась мне чрезвычайно, и если бы она не была еврейкой, я бы влюбился в нее до безумия и, несмотря на свои восемнадцать лет, наверно, попросил бы ее выйти за меня замуж. Но даже когда она просыпалась в моих объятьях, а я, после невинного ночного сна, в ее, рядом всегда было табу, которое контролировало мои чувства и делало все еще более восхитительным.
В отличие от Андалусийки, которая всего-навсего держала маленький магазин на окраине Бухареста, Минка была дочерью известного в австрийской столице профессора консерватории, в ее большой и богатой квартире собирались сливки венского музыкального мира («Там бывал также молодой человек, не еврей, который был одаренным музыкантом. “Ну, пожалуйста, Герберт”, говорила ему Минка, “сыграйте что-нибудь на пианино”. Через много лет я вспомнил, что его фамилия была фон Караян»). Но как бы не поглощены были мысли, чувства и время Арнульфа романом с Минкой, однако даже он замечает, что Зальцбург, город Моцарта, переполнен покинувшими Германию евреями, потом Минка рассказывает ему, что почти все ее друзья то ли уехали, то ли собираются это сделать. «Вы, евреи, вечно устраиваете проблему из ничего», - отмахивается он. Про себя он рассуждает в том смысле, что у евреев какая-то фатальное тяготение к лагерю красных и поэтому их надо постоянно держать в состоянии страха, чтобы они не бузотерили. Нацисты тоже были пролетариями (Адольф Гитлер «очень напоминал собой лакея, который прислуживал моей бабушке, несмотря на то что отец был против. Лакей оказался вором и украл отцовские запонки и кое-что еще, в том числе очень хороший охотничий нож...»), но некоторые их идеи были, на его взгляд, вполне здравыми, наподобие размножения, равно как и законы, разрешающие охоту только во время сезона, чтобы дичь могла восстановитьcя как количественно, так и в размерах. Но при всех своих идеях, когда после введения немецких войск на территорию Австрии беспокойство среди евреев принимает характер паники, Арнульф предлагает Минке жениться на ней, чтобы она могла получить румынский паспорт и уехать – а потом, натурально, тут же развестись. Она нежно целует его и ... отказывается.
«Мемуары антисемита», говорит Уэсли Ян, это роман ужасов именно потому, что он абсолютно противится тому, чтобы его так ощущали. История, которую он рассказывает, - о пассивном, мягкотелом соучастии, которое тем более потрясает именно пассивностью – ибо без нее, поразившей всех, за исключением героического и по большей части уничтоженного меньшинства, ни одно из страшнейших преступлений нацистского режима не могло бы осуществиться.
И с кого спрашивать за исчезнувший семитский караван?