О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Коллаборационист (12.11.2009)
Еврейский книжный мир

Лев РОЖАНСКИЙ

КоллаборационистЯ обязан еврейству, ибо в определенной части вскормлен им, и рационалистичности моей страны обязан я возможностью благоденствовать. … Моя религиозная принадлежность ни в коей мере не означает принижение моей страны, ибо это за ее дары я воздаю ей должное своими размышлениями, своей общественной деятельностью и, если понадобится, самой жизнью своей, при том что я признаю Иерусалим для себя и моих детей источником вдохновения и эмоций, способных обогащать и возвышать мою внутренюю жизнь как француза.
Раймон-Рауль Ламбер
Продолжение:
«Понедельник 10 августа – ужасный день, душераздирающее зрелище. Автобусы увозят семьдесят детей от родителей, которых отправят вечером. Я договорился, что дети уедут первыми, чтобы они не могли видеть, как их родители будут стоять на перекличке. … Но что за сцена, под палящим солнцем! Нам приходится сдерживать отцов и матерей, пока автобусы покидают площадь. О эти рыдания и слезы, о эти жесты, когда каждый бедный отец, которому предстоит депортация, ласкает лицо сына или дочери, как бы желая сохранить его отпечаток на кончиках пальцев! Матери испускают крики отчаяния, и никто из нас не в силах удержаться от слез…
Затем на площади под тем же беспощадным солнцем начинается перекличка депортируемых. Многих сваливает солнечный удар, и появляются носилки… Отсутствие порядка добавляет жестокости происходящему… Женщины, сидящие на своих чемоданах, плачут, а мужчины просто ждут в оцепенении. Сколько достоинства у всех этих несчастных - меня поражает, что они не возмущаются, не предаются отчаянию. Позднее мне сказали, что их кофе приправили хлоргидратом, перед тем как начинать. Кое-кто из полицейских не скрывает своего отвращения от того, что им приходиться заниматься подобным. В толпе встречаются все возможные реакции. Некоторые женщины сохраняют удивительное самообладание. Некоторые мужчины ведут себя пассивно. Другие молят меня о помощи, как будто я могу что-нибудь сделать... Я своими глазами видел и прошел две войны, но оба эти катаклизма не оставили в моей памяти сцен, более лишенных человечности, чем эти дни в Милле».
Это строки из недавно опубликованного в английском переводе дневника Раймона-Рауля Ламбера, который так и называется «Дневник очевидца. 1940-1943» (Diary of a Witness, 1940-1943. By Raymond-Raoul Lambert. Translated from the French by Isabel Best. Edited with an Introduction by Richard I. Cohen. / Ivan R. Dee, Chicago. Published in association with the United States Holocaust Memorial Museum). Ламбер был видным деятелем французского еврейства и с 1941 по 1943 годы занимал руководящие посты в еврейских благотворительных организациях в так называемой «свободной зоне», т.е. в той части Франции, которая находилась под управлением правительства маршала Петэна в городе Виши. В русле европейской интеллектуальной традиции Ламбер с молодых лет вел дневник, который был для него способом литературной самореализации и постановки моральных дилемм, равно как и, разумеется, сохранения для потомков памяти о своем жизненном пути - по собственным словам: «Не является ли моя решимость вести этот дневник протестом против осознания того, что подробности моей прошлой жизни с неизбежностью улетучатся, и выражением моей воли сберечь ее следы, дабы руководствоваться ее уроками для моей внутренней жизни?» Он продолжал делать записи в дневнике до самого своего ареста 21 августа 1943 года, после чего вместе с семьей – женой и четырьмя детьми был депортирован в пересыльный лагерь в Дранси, а оттуда, 7 декабря того же года, в Освенцим, где через три дня встретил свою смерть. Название «Дневник очевидца» принадлежит самому Ламберу, хотя относится оно к его записям от 1916 по 1940 год, которые, парадоксальным образом, пропали, после того как в середине 1970-х годов были сданы на хранение в парижский Центр современной еврейской документации. Данный же текст был сбережен кузеном Ламбера, Морисом Бренером, и опубликован во Франции в 1985 году.
...Ветры поражения уже дуют вовсю, записывает Ламбер свои впечатления от Парижа в июне 1940 года, вокзал забит беженцами, черный туман, поднявшийся над городом после бомбардировки бензохранилищ, повальная эвакуация правительственных учреждений (и он сам поставлен во главе отряда, прикомандированного к одному из министерств), и главное – дороги: люди идут пешком, едут на велосипедах, катят тачки, втиснуты в машины, как сельди в бочку. В попутном городке он заходит в синагогу, полную молящимися за Францию. «Французское еврейство переживает особенное беспокойство. Оно принимает страдания вместе со всеми, но страшится дискриминации, которой может потребовать враг. Этот же страх терзает и меня, я боюсь будущего, боюсь за себя, за своих сыновей. Но все-таки вера не покидает меня. Не может же Франция принять что угодно – ведь не просто так прах моих предков смешивался с ее землей более сотни лет […] Ни для моей жены, ни для моих сыновей, ни для себя не могу вообразить я жизнь в ином климате – выдирать эти корни было бы хуже ампутации».
Но увы – невообразимое скоро становится реальностью, которая называется La Collaboration – коллаборационизмом. В начале октября (вместе со своей семьей Ламбер находится в Марселе) он узнает о введении в действие указа, подготовленного вишистским правительством, который резко ограничил права евреев. Его отчаянию нет предела. «Расизм стал законом нового государства. Какой безграничный позор! Я все еще не могу смириться с этим насилием над справедливостью и научной истиной... Все мои иллюзии разрушены. Мне страшно не только за себя, но и за мою страну. Это не может продолжаться, это невероятно. Ведь в истории эта отмена в 1940 году Декларации прав человека будет аналогична отмене Нантского эдикта (указ французского короля Генриха Четвертого, признавший в 1685 году за гугенотами равные с католиками вероисповедные права). Я никогда не покину эту страну, за которую рисковал жизнью, но смогут ли мои сыновья жить здесь, если им будет отказано в свободном выборе профессии? Из-за моей крови мне не разрешается больше писать, я больше не офицер в армии... Если бы я был преподавателем в средней школе или университете, то меня должны были бы уволить, потому что я еврей! […] Вчера вечером я рыдал, как муж, внезапно брошенный женой, которая была единственной любовью его жизни, единственным путеводным светом его мышления, единственным лидером, за которым он следовал в своих действиях».
В предисловии к «Дневнику очевидца» редактор его перевода, профессор Еврейского университета в Иерусалиме Ричард Коэн отмечает, что описание первого года, проведенного Ламбером на юге Франции, затрагивает только духовную сферу. А что же повседневная жизнь? Мы можем предположить, полагает Коэн, что для Ламбера и его семьи она была более или менее сносной. Все-таки он был урожденным французом, и квази-свободы вишистского режима, разрешавшие, в частности, евреям беспрепятственное передвижение внутри «свободной зоны», исповедание иудаизма и деятельность общинных структур на данном этапе не оказывали значимого материального, вещественного давления на его жизнь. Как заметный деятель общины (Ламбер был генеральным секретарем Комитета помощи беженцам, CAR) он продолжал вести социальную работу, посещая лагеря для интернированных (октябрьский указ, упомянутый выше, лишил французского гражданства евреев-иммигрантов) и заботясь о их нуждах.
О духовной составляющей – огромное место в жизни Ламбера принадлежит чтению, он неукоснительно фиксирует прочитанное в дневнике, иногда оставляет отзывы. Можно сказать, он ищет в книгах ответы на свои сомнения, поддержку своим решениям, позицию, с которой он мог бы солидаризироваться, нередко – просто забвения от гнетущего сегодня. Пример последнего – Сименон («всегда хорошее отвлечение, особенно во время поездок»); он выписывает целые пассажи из книги о философе Анри Бергсоне, в которых последний рассуждает о своем еврействе и осуждает антисемитизм; по прочтении сочинения «моего друга Фуке-Дюпарка» «Третий Ришелье» он именует его «замечательной монографией» с таким резюме: «Можно вести переговоры с захватчиками, когда твоя страна захвачена, но не подлаживаясь к ним, не загоняя себя под иго». Этим он как бы морально оправдывает ту линию поведения, которую займет в недалекой уже перcпективе.
В июне 1941 года на евреев Франции обрушился новый удар («репетицией бойни Варфоломеевской ночи» называет его Раймон-Рауль Ламбер) – второй указ правительства Петэна о дальнейшем ограничении их прав (запрет на службу в госучреждениях, обширный список запрещенных профессий и т.д.). «Я думаю, неужели это не сон, и то, что я все время напоминаю себе, что командует всем Гитлер, не помогает – не меньшее презрение питаю я к руководителям этой страны, в которой судьба уготовила мне пустить корни, - величайшее и глубочайшее презрение». Тут, однако, в его жизни наступает перемена. Под диктовку Берлина вишистские власти приступают к созданию единой еврейской организации для всей Франции, и возглавить ее на юге, что называется, светит Ламберу. Как совместить с этим «величайшее и глубочайшее презрение»? Он посещает Виши, встречается с разными чиновниками, многие оказываются его знакомыми с прежних времен, приветливы с ним. В дневнике появляются такие фразы: «Я обошел административные кабинеты и повидал друзей – теперь у меня больше уверенности в будущем, чем когда- либо». Он, судя по всему, находит общий язык с директором Генерального комиссариата по еврейским вопросам Ксавье Валла. «Он доверяет мне и спрашивает моего совета, как у социального работника, более всех осведомленного о еврейских организациях, и как у наименее подозрительного, с французской точки зрения. Он находится под сильнейшим давлением оккупационных властей и в действительности согласился только выполнять их приказы. “Союз евреев” будет создан с нами, без нас или против нас. Только я один способен быть его генеральным секретарем – тяжелая и очень серьезная обязанность. С прицелом на будущее мне предстоит обратиться только к собственной совести, прежде чем принять ее».
Так и был создан UGIF, Генеральный союз евреев Франции, и Ламбер возглавил его южное отделение. «Сегодня я – центральная фигура во французском еврействе. Это означает, что в то время как со мной спорят и бранятся одни, другие льстят мне и подбадривают. Но я действую. И только это имеет значение. Действие укрепляет, закаляет и вдохновляет меня, и я должен принять на себя тяжкие обязанности». Он обзаводится офисом, штатом сотрудников и энергично, отметая возражения других представителей общины, проводит свой курс. Характерно, что теперь он не жалеет гневных слов в адрес единокровников, не согласных с его точкой зрения. «Перед отъездом в Виши на этой неделе я понял, сколь же была велика зависть ко мне за мое мужество и за уважение, которое я заслужил у руководителей моей страны (!). […] Именно меня, как по личным качествам и ввиду моего опыта (сотрудники министерства были знакомы со мной десять лет), вызвал к себе Валла, чтобы я осуществлял функции неофициального связного (между общиной и властями) либо технического эксперта». Ламбер отвечает отказом на просьбу «маленького еврейского парламента» не ехать на встречу. «Ко мне отнеслись как к диктатору, и это был Пьер Дрейфус, сын полковника (имеется виду Альфред Дрейфус, герой знаменитого антисемитского процесса в 1894 году), который бросил мне в лицо это оскорбление». Ярость переполняет Ламбера, когда он пишет о своих раздорах с другими еврейскими лидерами, - печальное это чтение, ибо свидетельствует о неистребимой привычке соплеменников наших вцепляться друг другу в глотку, когда на кон поставлено само их существование. И чем напряженнее и страшнее становилась жизнь (с назначением в апреле 1942 года на пост главы вишистского правительства Пьера Лаваля начались массовые депортации евреев, причем осуществляемые исключительно французской полицией, а в ноябре на территорию «свободной зоны» вступили немецкие войска), тем пронзительнее становятся терзания Ламбера («Этого достаточно, чтобы волосы встали дыбом! Они депортируют матерей, груди которых полны молока, после того как у них отобрали детей... Если те, кто повинен в этих вещах, не заплатят однажды за все, то справедливости не существует!»), тем упорнее, с каким-то самоослеплением убеждает он себя в правильности того, что делает, - отдаляя депортацию для кого возможно, радуясь каждому временно спасенному, заявляя протесты всем властям – от немецких до вишистских («Мы должны продолжать бороться и не бросать крепость наших институтов, когда они в опасности. Я не могу теперь стать таким, каким никогда не был, таким, кто удирает»). И, конечно же, он верит, что своей лихорадочной активностью он оберегает семью, он еще хочет дожить до освобождения, новости с Восточного фронта и Италии предвещают надежду: «Муссолини ушел в отставку […] Вчера взята Мессина. Наступление русских становится гигантским... Я и вправду верю, что к Рождеству мы вернемся в Париж» (запись от 17 августа 1943 года).
Когда он погиб, ему было 49 лет. Его дочери Мари-Франс, названной так в честь предавшей его родины, еще не исполнилось 11 месяцев.