О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
На них остановилась война (24.05.2010)
Борис КЛЕТИНИЧ

В январе 2010-го, когда о 65-летии Победы еще почти не говорилось, ко мне попали две книги монреальских авторов, имеющие к этой дате прямое отношение: «Было время» Генриха Иоффе и «Луч света» в темном царстве» Николая Комаристого. Обе с дарственными надписями. Это обязывало не более чем к беглому прочтению.
Я не подозревал, что меня ожидают подлинные художественные приобретения.
Продолжение:
Видный советский историк, доктор наук из Института истории СССР, член редколлегии эпохальной «Истории Великого Октября», и – на гребне карьеры – историк-референт «горбачевского» Политбюро, Генрих Иоффе столь же объективен и добросовестен, когда пишет свою частную хронику. Но регистры его писательского голоса совсем иные. Давайте послушаем, как «звучит» в его интерпретации послевоенная тема.
«В Глазове я некоторое время работал слесарем в оружейной мастерской... И теперь соседские ребята, жившие в нашем Орловском переулке,.. агитировали меня:
-Давай к нам на авиазавод, на Семёновскую. Карточка рабочая, деньги неплохие. А Федя Хаев из нашего цеха «Ленца» схватил («Ленцом» они называли орден Ленина).
Награжденный «Ленцом» Федя Хаев появлялся у нас в Орловском. Это был паренек небольшого роста в кепочке-малокозырочке. С ним приходил его «кореш» по цеху, которого звали Мартынычем. На вид Мартынычу было лет тридцать. Он был человек удивляющийся: постоянно всему и всем удивлялся.
Кроме Феди и Мартыныча, в компанию нашу входили инвалиды войны Женька Синица и уже немолодой Иван Гребенников. На Женьке всегда была одна и та же неподпоясанная солдатская рубаха с побрякивающими медалями. Левую ногу заменял протез, и Женька постоянно хлопал по нему палкой, вызывая противный глухой звук. Он любил рассказывать про фронтовую жизнь, про своего командира разведки, какого-то Хиза из Одессы, который «снимал» немецких часовых особым ударом ножа.
Иван Гребенников – бывший извозчик – был человеком с юмором. Любил «травить» про политику.
- Слышь, в начале войны Молотов выступал. Мы, говорит, воевать долго можем, и хлеба нам на десять лет хватит. Как же так? – думаю. Не должно быть, чтоб на десять лет. Откуда? А один наш московский, слышь, надоумил: это, говорит, он, то есть Молотов-то, про них говорил: хлеба, то есть, ИМ хватит. Вишь как...
Все смеялись... Через какое-то время Женька исчез из Орловского: нашел где-то себе работу истопником, там ему дали и комнату. Потом прошел слух, что он женился и перебрался на Палиху. Однажды мы с ребятами навестили его. В деревянной развалюхе шла пьянка и гульба. Женькина жена оказалась алкоголичкой, спился и он...
Уехал из Орловского со всем своим большим семейством (восемь детей) и Иван Гребенников. Уехал и пропал из нашего поля зрения. Рассказывал, наверное, свои байки другим»...

Все эти слова, фразы, точки и запятые Генриха Иоффе я перепечатал вручную, хотя мог бы вырезать из Сети и вклеить в word-документ. Но такова привлекательность этой прозы, что хотелось разобрать, как она устроена. И слова-то какие-то нешипучие. И фразы – разговорного, спокойного фасона. Откуда же сила и выразительность? Подвижность, музыка, пластическое совершенство?
Не понимаю.
И несказанно рад приобретению.
- - -

Основной корпус биографии Николая Комаристого – журналистский, областной. Но областной в таком масштабе, как это могло быть только в бывшем Союзе. Омск, Донбасс, Краснодар.
Соответственно, и проза Комаристого – попытка эпоса. Удавшаяся попытка эпоса.
В ней два слоя – эпический и интимный.
Где-то во второй половине 1930-х (после «успешно» претворенной в жизнь сталинской коллективизации) три поколенья семьи Крестьяновых (т.е. соль земли, соль русского крестьянства) с хутора Репки, что под Воронежем, снимается с места и в телячьем вагоне переезжает в Краснообскую область, в Сибирь.
Потом – война. Лишения и потери. Изнурительный труд.
Это что касается эпоса.
Но посвечивает в настоящих его глубинах – и другой, особенный звук. Неповторимая картина мира. Хотя повествование - от третьего лица. Речь о подростке Диме Крестьянове. История его души и является сокровенным сюжетом книги.
«... Стали попадаться сосны, а потом вдруг отрубом, стеной встала тайга, темная и неприветливая. Шайтан озадаченно остановился перед непривычным, пугающим лесом, но, видя, что его хозяин идет дальше, устремился вперед. Неожиданно и оглушительно почти из-под самых лыж забил крыльями косач и свечкой взмыл между деревьями. Димка снял ружьё. Он знал, что если из-под снега вылетел один тетерев, то должны быть и другие. И когда снег вдруг взорвался сразу в нескольких местах, Димка растерялся: с десяток косачей и тетерок прыснули в разные стороны – попробуй попади, да еще между деревьями. А промазывать он не хотел: у него патронов было всего пяток. И он опустил ружьё...».
Это из главы «Димка уходит в тайгу» - о том, как подросток с пятью патронами выходит в тайгу. Не для утоления охотничьего азарта. А добыть дичь - для полуголодных матери, младших брата и сестры. Пока отец на фронте.
«... Где-то сбоку залаял Шайтан, отрывисто и непонятно. Димка свернул на лай и вскоре увидел собаку, уткнувшуюся в чьи-то следы. Здесь словно прошли лошади. И не прошли, а пробежали, разворотив снег до самой земли...
Следы вывели на болото, и бежать стало легче: не было зарослей и бурелома. Редкие березки да верхушки камыша говорили о том, что под снегом застывшая трясина. А на снегу все чаще обозначались следы борьбы. Здесь, наверное, Шайтан настиг лосей, и они кружились, оборонялись... И вдруг Димка увидел их...»
Увидеть. Запечатлеть. Переплавить в личностную картину мира – не это ли суть подлинное творчество. Даже книги и симфонии вторичны по сравнению с этой первоначальной увиденностью. В эпосе Комаристого немало описательных картин, завораживающих частной силой взгляда.
В советские годы такая проза была бы с лёгкостью классифицированна как «деревенская» и, возможно, противопоставлена «интеллигентской» прозе Генриха Иоффе.
Но сегодня две эти книги - собратья безусловно. Очень многое их роднит. И 82-летний возраст авторов, и отсутствие всяких претензий на общественное к себе внимание, келейность внутреннего пыла. До-модернистские «добро» и «зло», гуляющие по их страницам. Безотносительная художественная состоятельность, наконец.
Укромные, никому не напрашивающиеся в чтение, две эти книги неожиданно явились для меня тем, чего я более всего чаю во всяком проявлении искусства: осмысленным одиноким исповеданием перед жадно внимающим Богом и непроницаемой Всеобщей Историей.
А вот и последняя деталь, роднящая их.
«В военные годы не говорили: «Сколько тебе лет?», а спрашивали: «С какого ты года?». Из ответа на такой вопрос скорее можно было понять, когда призываться.
Почти все четырнадцать человек были с 28-го года, то есть если бы продолжилась война, то мы подлежали бы призыву, скорее всего осенью 45-го года. Но война подошла к нашему году и остановилась на нас».
Генрих Иоффе. «Война остановилась на нас».
Одним словом, книги Иоффе и Комаристого настолько хороши, что я даже не призываю читателя читать их. И без того они осуществлены.