О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
На стамбульском погосте, или Триста лет спустя (30.07.2010)
На стамбульском погосте, или  Триста лет спустяЛев РОЖАНСКИЙ


Еврей – это тот, кого люди считают евреем.
Жан-Поль Сартр

В Стамбуле, на азиатской стороне Босфора, лежит кладбище, которое называется Бюльбюльдере, что означает Соловьиная долина. Оно поделено на две секции, одна совсем запущена – надгробия покрошились, в трещинах проросли сорняки, многие могилы вскрыты – кто-то искал золото или другие драгоценности, - так что можно видеть кости погребенных; другая почище – там явно прибираются, цветы кто-то поливает, да и могильные камни не битые. В первой, однако, все уцелевшие памятники имеют на себе фотографии, изображающие элегантно одетых, явно небедных людей, и эпитафии - некоторые из последних велеречиво пространны. «Пятьдесят восемь лет своей жизни покойный посвятил турецкой музыке. Он сочинил более пятисот произведений и обучил сотни учеников. Этот утонченный ум, сотворивший величайшие песни турецкой музыки в прошлом веке, сейчас перемешан с землей. Да простит Господь грехи покойного посреди райских песнопений и да утешит его супругу и дочь тем соображением, что имя его не останется забытым в музыкальном мире!» Или еще одна: «Я провел свою жизнь, страдая от многих болезней. Я изучил английский, французский и немецкий языки и литературу на них. Вскоре после того, как мы унаследовали дело отца нашего отца в Манчестере, я оставил его моему брату Нури, истинному наследнику моего успеха, который и возвысил нашу семью. Я был похоронен в возрасте двадцати двух лет в Салониках. Сейчас там не осталось даже костей. Чтобы помнить мое имя, они поставили мою фотографию на могиле Нури». Салоники – в этом городе, принадлежащем сегодня Греции, рождены почти все, кто здесь похоронен. Как оказались они в Стамбуле?
Продолжение:
... 16 октября 1666 года. Дворец османского султана Мехмета Четвертого в Эдирне, Восточная Фракия, Скрытый за решетчатым оконцем, двадцатипятилетний монарх наблюдает, как его приближенные, высшие чиновники государства, ведут допрос бородатого раввина из Измира. Так ты объявил себя пророком, говорят они. И хвалился перед своими евреями, что повелевать ими должен ты, а не светлейший? И когда тебя по заслугам посадили в крепость, они пришли к ней, дабы засвидетельствовать верность тебе, предателю? Повергнутый в депрессию, преступник в силах только пробубнить, что все это только слухи и в них нет ни грана правды. Тогда отчего бы тебе не стать мусульманином, тут же встревает один из придворных. Или ты будешь казнен сразу, как только выйдешь отсюда, или примешь истинную веру, и тогда мы, уж так и быть, похлопочем за тебя перед всемилостивейшим султаном. И так Саббатай Цви, провозглашавший себя мессией, о пришествии коего столетие за столетием истово молил рассеянный по всему миру Народ Израилев, становится Азизом Мехметом Эфенди. Какое горе для уверовавших в него!
«Тем не менее одну из групп [сторонников Саббатая Цви], - пишет исследователь из Стэнфордского университета Марк Дэвид Беер, - катастрофа, постигшая их мессию, привела по иронии судьбы не к разочарованию и отчаянию, но к подтверждению их правоты, ожившей вере и экстазу осознания того, что тайны Божии непостижимы ни для кого. [...] И уникально в данном случае то, как эта группа евреев избрала новую историческую тропу, создав этническо-религиозное образование за границами иудаизма и еврейства». Они последовали примеру своего кумира и также приняли ислам. Для них, говорит Беер, это было отступничеством ради божественного спасения. За ними и закрепилось имя, означающее по-турецки «обращенные», - дёнме. Так называется и книга Марка Дэвида Беера – «Дёнме – еврейские ренегаты, мусульманские революционеры, турецкие секуляристы» (The Donme: Jewish Converts, Muslim Revolutionaries, Secular Turks. By Marc David Baer / Stanford University Press, Stanford, California).
В 1676 году Саббатай Цви умер, и группа его сторонников образовала в Салониках первую общину дёнме. Они верили, что он переселил 70 душ, собранных Моисеем на горе Синай, в их тела. Стоило бы им, однако, вступить в брак за пределами группы, и эти души бы их оставили. То есть, жениться и выходить замуж следовало только за своих. Во всем этом Беер видит комбинацию каббалистической интрепретации Торы, суфийских представлений о переселении душ и иудаистского домостроя. Где-то около 1690 года в группе произошел раскол, и отошедшие от нее дёнме стали почитать в качестве мессии родившегося в 1677 году у одного из сподвижников Саббатая Цви ребенка по имени Осман Баба – их стали называть каракаш (чернобровые), а их оппонентов – якуби (по имени их лидера Якуба Челеби, утверждавшего, что Саббатай перевоплотился в него). Но и здесь дробление дёнме не закончилось – после кончины Османа Баба в 1720 году среди них выделилась новая группа, капанчи, члены которой признавали мессией опять же одного Саббатая Цви и были близки к суфиям.
При этом все они продолжали жить в Салониках, в которых проживало множество евреев, нашедших в Османской империи прибежище, после того как они были изгнаны из Испании. Уже с начала 16 века евреев здесь было больше, чем других групп населения. Не случайно один позднейший исследователь полагал Салоники «единственным еврейским городом в Европе (не считая Варшавы)». Дёнме официально рассматривались как мусульмане, селились в мусульманских районах, но кучно и таким образом имели возможность поддерживать свою изоляцию – браки с иноверцами и инородцами категорически воспрещались (в менее щепетильные времена нарушителей могли и казнить), были у них собственные школы, мечети, кладбища, они совершали паломничества к местам погребения своих святых (Саббатай Цви, например, похоронен на территории нынешней Черногории), их ритуалы, в принципе те же, что и у мусульман, были все-таки несколько адаптированы – правда, султанские власти не обращали на это внимания и числили дёнме среди правоверных, что в свою очередь открывало представителям секты доступ к важным должностям в чиновничьем аппарате.
Тем не менее, во время путешествий и жизни за границей они прилагали все усилия к тому, чтобы подчеркивать свою особость. Их общество, по словам Беера, было закрытым, традиционным и консервативным, но интеллекутально открытым миру. Не разрешая внеобщинные браки, они одновременно были сторонниками прогресса, комфортно чувствовавшими себя в многоликом окружении. Они были мобильными, но приверженными конкретному месту – Салоникам как «станции пересечения» всех их отношений, от международного паломничества до международного бизнеса.
В начале 20 века – благодаря общеевропейскому экономическому росту – Салоники превратились в четвертый по величине и значимости (после Стамбула, Измира и Бейрута) порт Османской империи. В них сходились морские и железнодорожные пути, а по уровню производства это был крупнейший в стране промышленный центр. На 1912 год здесь насчитывалось примерно 150 тысяч жителей, из которых мусульмане составляли около трети; дёнме было свыше 10 тысяч. Марк Дэвид Беер пишет: «Постройка современного порта стимулировала возникновение новых мест социального взаимодействия в офисах, кафе, барах, отелях и, позднее, кинематографах, расположившихся вдоль набережной. Днем и ночью мужчины и женщины роились в просторных кафе и ресторанах отелей класса люкс, где они восседали на венских стульях за круглыми мраморными столиками, читали парижские, стамбульские или местные газеты, покуривали сигареты, тешили себя закусками, пирожными, сыром и алкоголем, в то время как на заднем плане наигрывал оркестр, а прочие гости сражались в бильярд. В европейском квартале салониканцы отоваривались в филиалах парижских, лондонских и венских универмагов и бутиков, а то и в американском или китайском магазинах. Но это отнюдь не было простым копированием. Салоники не были Парижем Османской империи, это был особенный город, в котором фонтаны изливали кисловатый вишневый сок, любимое османское угощение на всяких церемониях, пассажиры произведенных в Бельгии трамваев были разделены согласно полу, а уличные часы имели два циферблата, один с арабскими числами, а другой с латинскими, указывая одновременно христианское и мусульманское время». Дёнме в это упоительное время принадлежали около 40 торговых домов, община каракаш доминировала в текстильной промышленности, капанчи владели банками и особенно преуспели в торговле табаком по всей Западной Европе и даже в Северной Америке. Знаменитые кафе, рестораны и гостиницы, гордость салониканцев, такие как Belle Vue, Olympos Palace Hotel, Izmir Hotel, Alhambra Cafе и еще многие, также были собственностью капанчи. Известностью по всей стране пользовались основанные дёнме школы Фейзийе и Теракки, в которых преподавались экономические дисциплины и иностранные языки, мировая история, немалое внимание уделялось спорту. Сам Кемаль Ататюрк, основатель современного государства, посещал в детстве школу, основанную здесь просветителем дёнме Шемши Эфенди. Многолетним мэром Салоник, с 1893 по 1902 год, т.е. в самый разгар экономического бума, был лидер якуби Хамди Бей, активно отстраивавший и перестраивавший город и привлекавший в него иностранный капитал.
...Июль 1908 года. На площади перед отелем Olympos звучат речи и лозунги. «Мы хотим братства между народами. Мы все едины без различий религий и сект. Да здравствует отечество! Да здравствует свобода! Нет греков, евреев, болгар, есть только османы!» Увы, ветры революции захлестнули и османскую державу. Политические брожения в Европе достигли ее пределов, монархический строй турецкими прогрессистами – младотурками был признан неадекватным велениям времени, и подпольная пропаганда с целью его замены республикой постепенно набирала силу, охватывая ориентированную на Запад интеллигенцию, деловые круги, часть армии. Стоит ли говорить о том, что ни дёнме, ни их единокровцы-евреи не остались в стороне от высоких побуждений сделать мир более справедливым! И тех, и других в изобилии находим мы в младотурецком Комитете союза и прогресса, равно как и в масонских ложах... – где вынашивались планы и идеи относительно светлого будущего и прокламации с листовками печатались, а в Париже дёнме Мазлум Хакки и еврей Альберт Фуа наладили издание младотурецкого политического журнала – чем не ленинская «Искра»!.. Исправно трудился на благо грядущей революции и богатейший в Салониках дёнме Мехмет Капанчи – чем не Савва Морозов!..
Короче, установился в Турции так называемый конституционный строй с парламентом, а вместе с этим пришла к туркам и свобода печати, благодаря которой сторонники отстраненного от власти султана Абдулхамида Второго получили право выражать свои взгляды. И они тут же привлекли внимание к тому, а кто собственно заварил всю антиосманскую и антимусульманскую кашу. Надо сказать, что признавать дёнме мусульманами ортодоксы не собирались, и в этом, что любопытно, с ними совпадали и европейские дипломаты в Турции: депеши, например, английского посольства с постоянством именовали младотурецкий Комитет союза и прогресса – «еврейским Комитетом», а про самого известного и влиятельного из дёнме, члена нового правительства Мехмета Савида, писали, будто он стремится подчинить всю Османскую империю «еврейскому влиянию». Враждебность турецкой массы к инородцам еще более возросла после неудавшейся попытки контрпереворота с целью реставрации Абдулхамида Второго – младотурки двинули на Стамбул армейские отряды и жандармерию, которой командовал каракаш Галип Паша; шел с ними и отряд еврейских добровольцев, борцов против деспотизма...
Как водится, за что боролись, на то и напоролись. Из более позднего выступления Ататюрка перед ассоциацией турецких ремесленников-мусульман: «Это ваша земля, она принадлежит туркам. Исторически эта земля была турецкой, оттого она есть турецкая и навечно останется турецкой. Наконец она возвращена своим законным собственникам. Армяне и прочие не имеют на нее ни малейших прав. Благословенные места эти являются естественным достоянием истииных турок». Это уже 1923-й год, некогда динамичный и разноликий регион выглядит так, словно над ним пронесся смерч. Тут и передача Салоник под управление Греции, и мировая война, и армянская резня, и греческое вторжение в Малую Азию, и турецкий реванш, а в конечном результате – Лозаннский договор об обмене населением между Грецией и Турцией: нехристиане должны покинуть первую, немусульмане – вторую. Узаконенная Лигой Наций этническая чистка, миллионы людей изгоняются из мест, где жили веками, - зато отныне решающее значение будет иметь чистота крови. Дёнме оказываются в Стамбуле, некоторые из них пока что состоятельны финансово и политически, они еще пытаются держаться друг друга, но теперь их рассматривают как чужаков, в них тычут пальцами, их особость рассматривается как преступление, распускаются самые нелепые слухи о их обычаях, вплоть до сексуальной разнузданности и массовых оргиях. «Они прятались под мусульманскими именами и одеждами, несмотря на то что фактически по происхождению и расе они были евреями и ни душой, ни разумом не имели ни малейшего отношения к исламу. Как и прочие евреи, они три столетия не смешивались с турками и мусульманами и жили отдельно от них, оберегая свои общинные обычаи и воззрения. […] Тысячами способов лицемерия и обманных манер они пролезали в турецкую среду. Прикидываясь турками, они сколотили изрядные состояния, прибрали к рукам господствующие позиции в торговле и экономике – фактор очень серьезный и очень опасный». Так писал в нашумевшей газетной статье некто Мехмет Рюштю – и его свирепым обвинениям придавало доказательную силу в глазах турецкой массы то, что он и сам был дёнме из общины каракаш, - с другой стороны, мало ли примеров подобного ренегатства ради собственного спасения!.. И далее требовал Рюштю не допускать в страну тех, кто кровью и религией не принадлежал к туркам, а уж если было доподлинно известно, что те или иные являются салониканскими дёнме, то их надлежит рассеять по разным углам государства и еще принять закон, обязующий их сливаться с турецкими семьями и таким образом совершенно и бесследно ассимилироваться.
Несогласие с Рюштю, но тоже своеобразное, выразил известный журналист, по происхождению также дёнме - правда, якуби - Ахмет Эмин Ялман. По иронии судьбы в юности он учился в той же школе Фейзийе, что и Рюштю. Не уступая последнему в патриотической пылкости, но превосходя образованностью, Ялман обрушился с резкой - и безопасной! - критикой на почившую в бозе Османскую империю, обвиняя ее в сверхтерпимости и верхоглядстве по отношению к явным иноверцам и сомнительным группам типа дёнме. Толерантности и плюрализму Ялман противопоставляет принцип единой нации, принцип, по выражению этого обладателя докторской степени американского (Колумбийского) университета, - плавильного котла. Ассимиляция решит все проблемы, внутриобщинные браки, конечно, пережиток племенного уклада, непонятно, как этот обычай, учрежденный «шарлатаном Саббатаем Цви», мог устоять на протяжении столетий. Тем не менее - и тут Ялман предпринимает попытку притушить пламя ненависти, разжигаемой против дёнме, - большинство их и так ассимилировано с «турецкой мусульманской нацией», говорит он, опасности они не представляют, среди них почти нет убийц, уголовников и попрошаек, это достойно похвалы, а если их систему взаимопомощи и соблюдения моральных стандартов усовершенствовать, то она пригодится и в республике...
И дёнме согласились ассимилироваться. Коммерческая сметка и отлаженные связи в Европе помогли им утвердиться в деловом мире Турции даже при очень непростой политической ситуации. Власти в Анкаре симпатизировали набирающему мощь Гитлеру, связи между ними и Германией крепли, и антисемитская пропаганда нацистов приходилась очень даже ко двору на берегах Босфора. Что касается дёнме, то немцы, не вникая в подробности, держали их за евреев, и без лишних проволочек прихлопнули все торговые отношения, существовавшие с фирмами, которыми те владели. Однако самый тяжелый удар приберегла для дёнме турецкая верхушка. Когда с началом войны внутреннее экономическое положение Турции стало стремительно ухудшаться, крайними было решено сделать инородцев – в 1942 году правительство ввело налог на состояние, призванный не столько даже пополнить казну, сколько разорить более благополучных своих граждан, достаток которых был для националистов подобен красной тряпке для быка. Относительно мусульман, к примеру, налог был рассчитан в 4.94 процента от стоимости их имущества, православных – 156, евреев (дёнме в том числе) – 179, армян – 232. Марк Дэвид Беер пишет: «Приняв светское государство, дёнме сделали ставку на то, что потеря религии будет компенсирована обращением с ними как с равными. И они отказались от своей религии и от всего, что составляло их ценности, но полного равенства взамен так и не получили. Налог в некоторых аспектах выглядит трансформацией джизья [налога на иноверцев], который христиане и евреи обязаны были платить в Османской державе, но с той разницей, что сейчас к нему был добавлен расовый критерий, под который подпадали дёнме. Последним, таким образом, напомнили не только об их отличии от других, но и о том, что по крови они были евреями».
... Среди надгробий кладбища дёнме в Соловьиной долине одно, если присмотреться, привлекает особенное внимание. Фотография скончавшегося в 1936 году капанчи Османа Нусрета обрамлена репродукциями османских почтовых марок, воспроизводящих выдающиеся реликвии и памятники ушедшей эпохи. На них волчица Асена, мифологическая прародительница тюрок, бывшая византийская святыня Айя София, крепость Румели Хисары, воздвигнутая Мехметом Завоевателем перед походом на Константинополь... И арабская вязь на них красуется – при том что уже 8 лет прошло с внедрения латиницы и 13 - с провозглашения республики, - и на французском, знакомом всем образованным османам, что-то написано, а вот и монограмма самого султана... Ах, империя!