О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
В старом Вильно (30.08.2010)
В старом ВильноЛев РОЖАНСКИЙ

В старом ВильноВ мае 2010 года в маленькой квартире в Бронксе умерла Инна Граде, вдова одного из крупнейших мастеров литературы идиш прошлого века Хаима Граде. Почти тридцать лет после кончины мужа она практически держала под спудом его немалый архив, не подпуская к нему почитателей его таланта и специалистов, жаждавших только одного – публикации неизданных сочинений писателя. «Что более всего возмущало в ней тех, кто принадлежал к миру литературы идиш, - пишет в электронном журнале Tablet его обозреватель Марисса Бростоф, - это то, что многие из них любили творчество ее покойного мужа и, так же как и она, хотели, чтобы с ним познакомились как можно больше читателей. Но она выбрала иную стратегию. Инна Граде, по всей очевидности, скорее боялась плохих переводов и неважных адаптаций, чем вообще никаких переводов и адаптаций». Для того чтобы переводить Хаима Граде, рассказал ее врач, надо было быть на его уровне, а Инна считала, что это только она и есть. Все же несколько произведений Граде были переведены на английский язык, в том числе считающийся его шедевром двухтомный роман «Ешива». Еще при жизни он котировался среди знатоков не менее высоко, чем единственный нобелевский лауреат от литературы идиш Исаак Башевис-Зингер, однако широкому читателю известен гораздо меньше. Только в этом году, например, на русском языке в Москве увидел свет первый сборник его рассказов, «Немой миньян». Посмотрим, как сейчас сложится судьба наследия Хаима Граде – приобретением его архива заинтересовался крупнейший в Америке исследовательский центр истории европейского еврейства, YIVO (Yidisher Visnshaftlekher Institut, основанный, между прочим, в 1925 году в том же, еще польском, Вильно), но в последний момент было обнаружено завещание Инны Граде, согласно которому все бумаги покойного писателя должны поступить в распоряжение Еврейского университета в Иерусалиме.
Продолжение:
В старом ВильноМаленькая улочка со сдвинутыми ставнями лавок кажется вмерзшей в синеющую тишину, подобно посетителю синагоги, молчаливо погруженному, закрыв глаза, в перечисление Восемнадцати Благословений. Замшелые и сгорбленные крыши напоминают склоненные плечи бородатых евреев, проталкивающихся вперед, чтобы лучше услышать, о чем вещает бродячий цадик; даже булыжники мостовой как будто уставили ввысь исполненные благочестия, остролицые физиономии. Треугольное оконце на чердаке задирает голову к лазурной вышине, словно старик в угловатой кипе, выглядывающий, не видна ли еще в небе хоть какая-то звезда, знак приступать к вечерним молитвам и начинать Отсчет Омера. Но еще рано – в крохотной свежепобеленной синагоге раздаются пока только песнопения Полуденной Службы, и уже с улицы мы слышим заспанный голос кантора…
Это - словно декорация к спектаклю. «Субботы моей матери» - книга воспоминаний Хаима Граде. В Америке он оказался в 1948 году, а до того судьба бросала его по разным уголкам Европы и Азии. Вырос Граде в «литовском Иерусалиме» - Вильно, образование получил традиционное – в ешиве, однако в 1930-х годах ветры времени без особого труда дурманили молодые иудейские головы, и юный Хаим променял талмудические штудии на поэтическое творчество. Он вошел в литературный кружок «Юнг Вильне» и довольно скоро получил известность. Жизнь была, правда, совсем бедной, в душной комнатке при кузнице только он да мама, его «маленькая серая голубка», как он зовет ее в своих стихах. Во сне она видит умерших в голодные годы недавних войн дочерей и продолжает их выкликать.
М а м а. Только что мне привиделось, будто я брожу по кладбищу среди высоченных деревьев, и ветер задувает вокруг меня сухую листву. Листья носятся надо мной кругами, словно большие птицы, они закутывают меня и мешают идти.
А в т о р. Ты вспоминала Этеле сегодня вечером, а теперь увидела ее во сне. Чего вдруг ты опять стала думать о ней?
М а м а. Я никогда ее не забываю. Чем старше становишься ты, тем больше я думаю о твоей маленькой сестренке. Тебе почти двадцать, и Этеле могло бы сейчас быть семнадцать, она бы уже могла быть невестой.
А в т о р. Ну и где бы она жила? С нами, в этой кузне? И какая бы на ней была одежда? Девушка на выданье должна одеваться красиво, а я даже летом не снимаю пальто, чтобы люди не видели моих заплат.
М а м а. Может быть, благодаря ей наша жизнь была бы лучше. Она была бы умницей и помогала бы мне зарабатывать на жизнь. И благодаря ей ты бы не сошел с пути Торы. Ты бы и жениха ей привез из ешивы, кого-нибудь из твоих друзей...
А в т о р. Ты сводишь меня с ума! Ты же такая благочестивая – разве тебе не известно, что в Субботу не позволено оплакивать умерших, даже если это кто-то очень близкий и еще не похоронен! Папа всегда говорил, что за всю жизнь не видел такой набожной женщины. Но ты вечно находишь за собой какие-то провинности. Ты больна, и я пойду за доктором. Я разбужу соседей. Я налью воды в чайник, чтобы приготовить для тебя стакан горячего чаю.
М а м а. Не смей никого звать! Никто не должен из-за меня нарушать святость Субботы. Нет доктора лучше Всемогущего.
«Субботы моей матери» (My Mother’s Sabbath Days: A Memoir by Chaim Grade. Translated from the Yiddish by Channa Kleinerman Goldstein and Inna Hecker Grade / Alfred A. Knopf, New York) - последнее во времени большое произведение Хаима Граде, опубликованное в переводе на английский язык. Оно увидело свет в 1986 году, через четыре года после кончины писателя. В Америке Граде активно печатался в прессе на идиш, его романы издавались в газетах по типу сериалов, он был вдохновенным оратором, популярным у еврейской аудитории. В 1977 году его даже пригласили в Гарвардский университет читать – впервые в истории этого старейшего учебного заведения – лекции на идиш. Его предметом была культура восточноевропейского еврейства. «Величайшим моментом в короткой карьере Граде в Гарварде, - рассказывает один из слушателей его курса Аллан Надлер, - была публичная лекция, произнесенная им на идиш о ивритском национальном поэте Хаиме Нахмане Бялике. Я слушал лекцию Граде, и в ушах моих звенело стихотворение Бялика «Подвижник» о последнем оставшемся студенте ешивы в Литве. Граде говорил и говорил, а я начал понимать, насколько глубоко он отождествлял себя с Бяликом, равно как и то, что Граде был Бяликом культуры идиш, соединяя в своей мятущейся душе те же пафос и болезненные противоречия, которые определяли творчество этого величайшего поэта сионизма, не говоря уже о его пророческом даре». В своих воспоминаниях Граде описывает сетования пожилого раввина, своего будущего тестя, терзаемого горем отхода от традиции его детей: «Собственная дочь моя не захотела стать женой ученого из ешивы и выбрала вместо него сочинителя ереси и безбожности... О троих старших сыновьях думать и то бессмысленно. Один уплыл за океан, другой пересек Средиземное море и поселился в Земле Израилевой, а третий еще в Варшаве, но тоже уезжает на Святую Землю. Только один остался со мной, мой младшенький, и я оберегал его как зеницу ока. Мягкосердечный, лучший из всех моих детей – отрада очей моих. “Он будет нам утешением”, - сказал я себе. Но и в него проник дух заблуждения – и он стал халуцем... Он, праведнейший из всех, вознамерился ускорить приход Мессии, и из всех шестисот тринадцати предписаний Закона им принимается одно-единственное – жить на Земле Израилевой...» Близкие чувства обуревают и Веллу, маму «сочинителя ереси и безбожности».
М а м а (обращаясь к соседке). Возьми, например, моего сына. Когда он бросил учиться, то сказал, что больше не может мириться с тем, что я должна его содержать. Поэтому он и стал сочинителем. Я спрашиваю его: «Ну и что ты имеешь с писания стихов, чтобы их потом пели? Так он только смеется и говорит, что когда человек поет, то на сердце у него становится радостнее. Но я не вижу, чтобы он сам становился радостнее – все такой же злой и надутый. И скажи мне теперь, что хорошего принесло ему прощание с изучением Торы ради сочинительства?
Л и з а. Как можешь ты говорить, будто сочинительство не дало ничего хорошего твоему сыну? Разве слава ничего не значит? Да и ты сама от этого ничего не потеряла. Я же вижу, как люди останавливаются у твоего прилавка и спрашивают, не твой ли сын этот Хаим.
М а м а. А мне это ничуть не нравится. В глазах Божьих я не сделала ничего, что бы заслуживало такого внимания. Что хорошего в том, что люди пялятся на меня, для чего мне это?
Л и з а. Грех так сердиться. Сколько бедных детишек подрастало на нашей улице, но только твоего Хаима знают по всему Вильно, да и тебя тоже. Говорят, что он написал о том, как ты сидишь у ворот со своими корзинками...
М а м а. Он-то говорит, что имел в виду не меня одну. Говорит, все матери такие, как я, все женщины вроде меня. А я спрашиваю, почему же ты выбрал меня? И он отвечает, что выбрал меня, так как чувствует, что виноват передо мной.
Л и з а. Но ты не должна на всю улицу звать его Хаимка – он ведь совсем взрослый. И можешь уже лампу зажечь. Суббота закончилась, я вижу звезды на небе.
М а м а. (Она прикладывает пальцы к синеватой изморози на оконном стекле и с тяжелым сердцем начинает шетпать молитву в честь окончания Субботы).
«Западное устройство жизни в свое время открыло перед литератором идиш перспективу индивидуальной свободы и богатства духа, невозможных внутри жестких ограничений черты оседлости или еврейского закона; сегодня, однако, то же самое зарегламентированное прошлое, если на него смотреть под углом зрения Холокоста, начинает выглядеть как притягательный образ более или менее надежного, с крепкой моралью и бесспорно лучшего мира». Так написала о творчестве Граде профессор Гарвардского университета Рут Виссе. Его литературная карьера, говорит она, начавшаяся как драматическая борьба с поколением его родителей и учителей, в послевоенные годы стала напоминать нескончаемый мемориал этому поколению. Когда немцы напали на СССР, Граде едва успел убежать на восток. Конечным пунктом в его путешествии оказался Сталинабад, а потом он опять вернулся на родину, где в 1941 году оставил на попечение жены свою «маленькую серую голубку» - «на недавно аннексированных советских территориях, - отмечает в предисловии к “Субботам моей матери” вторая супруга автора Инна Хекер-Граде, - среди евреев преобладала убежденность в то, что немцы представляют опасность главным образом для здоровых мужчин, которых они могли бы мобилизовать для тяжелых работ, но что они не причинят вреда старикам или женщинам с детьми». И вот он на знакомой улице. «Дом мамы остался нетронутым. Но над входом, где однажды была дверь, с плинтуса до порога висит густая сеть из серой паутины. Я побежал, содрогаясь всем телом, чувствуя, как будто паутина затягивает собой мое лицо и переплетается с волосами, бровями, ресницами. Годами я приготавливал себя к тому дню, когда вернусь домой и найду одни развалины. И вместо этого я нашел жилище моей мамы – целехонькое. Но путь мне преграждает занавесь паутины, словно ангел с мечами из пламени, не пустивший Адама и Еву обратно в рай». Граде добирается до синагоги, в которую ходила мама, в которой ребенком он бегал между скамейками, а потом изучал Тору. Все разрушено внутри, и следа не осталось от стоявших вдоль стен шкафов со священными книгами. Вот возвышение-бима, с которого раввины произносили свои проповеди, с которого староста-габай призывал верующих побороться пожертвованиями за право открыть Ковчег Завета и вынести Святую Тору. Рыдания рвутся из его горла, в своем воображении он слышит, как вместо денег звучат цифры – десять тысяч евреев, двадцать тысяч, сорок тысяч... Семьдесят тысяч погибших!
Автор. Маленькая моя мама, это не паутина висит у тебя в дверях, но золотой полог для Ковчега Завета, а за ним Святая Святых. В Святая Святых Великого Храма Божественное Присутствие витало между двумя херувимами, а в твоем доме оно по пятницам ежевечерне витало между двумя Субботними свечами в медных подсвечниках. В те дни, когда мы жили в кузне, ты всегда сетовала, что тебе не по средствам покупать для Субботы свечи дороже десяти грошей. Эти небольшие свечечки сгорали быстро, и до самого конца Субботнего вечера одна только масляная лампа продолжала гореть и брызгать. Но сейчас, маленькая моя мама, свет этих десятигрошевых Субботних свечей соткался в солнечный, золотой полог для Ковчега Завета, и это он занавешивает твою дверь.