О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
Сэр Моше (29.03.2011)
Еврейский книжный мир

Лев РОЖАНСКИЙ


Сэр МошеДетей звали Моше, Эсфирь, Авраам, Сара, Абигейл, Ревекка, Юстина и Горацио. Самый младший получил свое имя в честь адмирала Нельсона. Юстина, предположительно, имела какую-то параллель в древнееврейском. Первые шесть имен, разумеется, библейские. «Вероятно, - пишет Абигейл Грин, автор книги “Моше Монтефиоре: Освободитель евреев, герой империи” (Moses Montefiore: Jewish Liberator, Imperial Hero / The Belknap Press of Harvard University Press. Cambridge, Massachusetts, and London, England), - со временем родители Монтефиоре начали чувствовать себя несколько меньше евреями и несколько больше – англичанами». Моше родился 24 октября 1784 года. В английском обиходе имена их, разумеется, звучали по-другому: Мозес, Эстер, Абрахам… Джозеф, Рэйчел, Джудит...
Осенью 1873 года он нередко посещал Юстину, которая тяжело болела. Она умерла в октябре. В своем дневнике Моше Монтефиоре записал: «Она была младшей из восьми детей. Я, старший, милостью Божьей, все еще жив, с надеждой совершения какого-нибудь добра». Месяц спустя одна газета сообщает о смерти его самого. «Благодарю Бога, - стоически замечает Монтефиоре, - за то, что он дал мне возможность своими ушами услышать этот слух и своими глазами прочитать о нем – и без очков».
Продолжение:
Сэр Моше«Что бы вы назвали самым большим достижением Монтефиоре как еврейского лидера?» - спросил у Абигейл Грин корреспондент веб-портала Jewish Ideas Daily Эллиот Джэгер. Она ответила: «Фирман 1840 года – указ султана, осуждающий кровавый навет, - был его уникальной победой, но в долгой перспективе большее значение приобрели его умение мобилизовать как деньги, так и общественное мнение».
С моря Стамбул производил на гостей неизгладимое впечатление панорамой поднимающихся из воды холмов, усеянных разноцветными домами, роскошными дворцами, минаретами, башнями, куполами; смотрящим с берега представала красочная мозаика кораблей, парусов и лодок. Тем же, кто оказывался в самом городе, приходилось пробираться через лабиринты узких и грязных улочек, а там, где пошире, протолкнуться все равно было нельзя: теснились лошади, верблюды, ослы и прочая живность, сновали со своими тележками носильщики, голосили, завлекая покупателей, торговцы – словом, неудивительно, что делегация, возглавляемая Монтефиоре, на аудиенцию к султану Абдулу Меджиду припозднилась, хотя маленький кортеж из двух карет сопровождал эскорт из шести солдат и шести факелоносцев...
Непосредственным поводом для визита было так называемое Дамасское дело, когда в марте того же года большая группа евреев была там арестована в связи с исчезновением итальянского монаха. Евреев подвергли чудовищным пыткам, в результате чего они сознались в убийстве с целью получения жертвенной крови для приготовления пасхальной мацы. Событие это вызвало бурную реакцию возмущения европейского еврейства, протесты которого были поддержаны английским правительством - премьер-министр виконт Пальмерстон, веривший в то, что британская внешняя политика должна иметь моральное измерение, обещал всяческое содействие в организации встреч Моше Монтефиоре с высшими лицами Османской империи; важным фактором, облегчавшим эту миссию, стали также укрепившиеся отношения Лондона и Стамбула.
В докладе турецкого министра иностранных дел, направленном султану, Монтефиоре характеризовался как «одно из наиболее почитаемых лиц еврейской нации» и «родственник знаменитого банкира Ротшильда» (подтекст – возможный источник кредитов); подчеркивалось также, что Монтефиоре имеет при себе «специальный документ, предоставленный ему английским государством», равно как и то, что посол этой страны довел до сведения министерства, что Англия ожидает от султана удовлетворения просьбы Монтефиоре выпустить высочайший фирман о гарантиях еврейского равноправия.
Тщательная подготовка встречи по сути предрешила ее результаты. Монтефиоре в своей речи восхвалил султана за его «мудрость, справедливость и любовь к истине», каковые он проявил, освободив из заключения евреев на Родосе (еще одно фальсифицированное, с аналогичными обвинениями дело). Он также заверил султана в том, что евреи Османской империи «с любовью и преклонением» взирают на Палестину, находящуюся под покровительством империи, и возносят мольбы Всевышнему во славу благодатного правления Его Величества. Умело выстроенная и с достоинством произнесенная речь была принята надлежащим образом, и султан даровал Монтефиоре чаемый фирман. Его открывало категорическое отрицание кровавого навета, а далее следовали гарантии евреям: «Подданные, принадлежащие к еврейской нации и проживающие во всех частях нашей Империи, будут совершенно защищены, так же как и прочие подданные Высокой Порты, и никто не будет преследовать их (кроме случаев, предусмотренных законом) ни в свободном исповедании их религии, ни в том, что касается их безопасности и спокойствия». Естественно, это было событие неопровержимой важности. И тем не менее - Монтефиоре понимал, что равенство, согласно исламским установлениям, не отменяло того, что «турецкоподданные» евреи все равно будут платить джизья (налог на неверных) и при судопроизводстве будут иметь меньше прав, чем османы. Что ж, с его позиции, это был только первый шаг, который, между прочим, произвел впечатление не только на европейских евреев (ведь их единоверцы в Дамаске были выпущены из тюрьмы), но и на католические круги вплоть до Ватикана, которые были убеждены, что фирман был – а как же иначе! - проплачен. В самом же Дамаске на могиле, предположительно хранящей останки итальянского монаха, появилась надпись: «Здесь покоятся кости отца Томмазо из Сардинии, миссионера-капуцина, убитого евреями 5 февраля 1840 года». Попытки Монтефиоре добиться приема у Папы Римского с целью уничтожить эту оскорбительную надпись потерпели неудачу.
Фамилия Монтефиоре – итальянского происхождения. Сефарды нередко принимали в качестве фамилии название места, где они селились. Возможно, это был горный городок Montefiore Conca в Северной Италии, а возможно, Montefiore dell’Asso на адриатическом побережье. После целого ряда переездов (их род прослеживается с 15 века) Монтефиоре прибыли в Ливорно, крупнейший порт, где проживала большая еврейская община, преуспевавшая в международной торговле. В первой половине 18 веке часть семьи перебралась в Лондон, где в 1759 году родился отец Моше – Иосиф. И обратно, сам Моше родился как раз в Ливорно, куда его отец приехал с беременной женой Рахилью навестить родню. В 1837 году, направляясь во второй раз в Палестину, Моше Монтефиоре с женой Юдифью проездом побывали в Ливорно. Как раз исполнился двадцать третий yorzeit Иосифа, и сентиментальный путешественник прочитал в его память кадиш – как он записал в своем дневнике – «в синагоге, которая стоит так близко к дому, в котором родился я».
На сто первом году жизни Монтефиоре сохранял ясную память. Однажды он спросил у своего бессменного в течение 50 лет секретаря Луиса Лёве: «Помнишь, когда мы переправлялись через Двину около Риги и под нами стал трескаться лед?» Это был март 1846 года, а ехал Монтефиоре не куда-либо, а в Петербург на встречу с императором Николаем Первым. Кареты и весь багаж были погружены на сани, их везли с чрезвычайной осторожностью, но напряжение не отпускало путников все дорогу, тем более когда один из идущих впереди провалился и утонул. Потом была еще одна переправа – через Лугу, а дальше засыпанная глубоким снегом дорога, по которой кареты то и дело застревали, так что Монтефиоре, его жене и секретарю не раз приходилось идти пешком. И вот наконец Петербург с его импозантным, но совершенно пустынным центром. Как заметил еще один иностранный визитер, «на площадях я насчитал людей гораздо меньше, чем колонн».
Монтефиоре ехал к российскому самодержцу с целью добиться пересмотра комплекса репрессивных мер, направленных против сложившегося уклада жизни евреев, – от запрета носить традиционную одежду до массовго переселения (в апреле 1843 года Николай издал указ о выселении всех евреев, проживавших в пределах 50 миль от прусской и австрийской границы, - количество которых оценивалось примерно в полмиллиона человек). Один польский ребе, встречавшийся с Монтефиоре до его поездки, заметил, что если какие-то декреты и и могут казаться неплохими, например о школах, однако в целом они специально направлены на то, чтобы вызвать отступничество от Священной Торы и оставление евреями их веры. Никакой эмансипации евреев в России не может быть без их переобучения, заявил со своей стороны царский министр граф Уваров при встрече с Монтефиоре, но это займет не меньше века, если не больше. Все же Уваров убедил Николая принять именитого гостя, как-никак английского аристократа, и это был первый раз, когда русский император с глазу на глаз беседовал с евреем. В качестве любезности к Монтефиоре у Зимнего дворца его приветствовал составленный из солдат-евреев почетный караул. Сам же разговор, похоже, оставил обе стороны при их мнении. Отношение царя не было, как вспоминал позднее Монтефиоре, «радикально враждебным», хотя ему и довелось выслушать «такие подробности, касающиеся евреев и обращенные против них, что все волосы у меня на голове встали дыбом». Царь в свою очередь описал Монтефиоре как «человека добропорядочного и честного», однако «все равно он еврей и законник – посему ему простительно хотеть больше, чем то возможно».
Во время своего пребывания в Петербурге Монтефиоре и Лёве были приглашены принять участие в совместном молении с группой местных евреев. Синагогой служила большая зала, в которой собралось около 200 солдат, некоторые с женами и детьми, все в форме, с молитвенными покрывалами. Несмотря на «беспорядочную польскую манеру», в которой они молились, Монтефиоре был тронут. На самих же присутствовавших посещение Монтефиоре произвело такое впечатление, что через два десятка лет в этой комнате в его честь была повешена мемориальная доска. Агент Третьего Отделения, наблюдавший за Монтефиоре в ходе его визита в Российскую империю, записал: «Он приемлет европейские обычаи только для виду, но в сердце своем он верный еврей, который фанатично привержен всем вещам сугубо еврейским и озабочен более всего сохранением еврейского национального своеобразия».
На протяжении своей жизни Моше Монтефиоре встречался ради защиты и эмансипации евреев с многими высшими лицами Европы и Арабского Востока. Среди последних:
наместник Египта Мухаммед Али;
король Франции Луи-Филипп;
наместник Египта Саид Паша;
папа Римский Пий Девятый;
султан Марокко Сиди Мохаммед;
король Румынии Кароль;
российский император Александр Второй.
Вот один сюжет о Монтефиоре из хасидского фольклора. Будучи в Варшаве, Монтефиоре и Лёве приехали на встречу с рабби Итше Меиром и другими хасидскими религиозными авторитетами. Зашел разговор об образовании в духе Просвещения. Монтефиоре, в частности, выступал за то, что евреи должны владеть языками тех стран, в которых они живут. Лёве заметил, что если бы Мордехай не понимал бы диалекта, на котором говорили царские евнухи Бигтан и Тереш, то он не смог бы раскрыть заговор против царя Ахашвероша, и так его лингвистические способности спасли еврейский народ. Рабби Итше ответил, что Книга Эсфири доказывает совсем противоположное. Если бы все в стране знали, что евреи понимают местное наречие, то Бигтан и Тереш никогда бы не завели разговор в их присутствии. Мордехай же знал язык персов, так как был членом Санхедрина, но к народу это совершенно не относится. Монтефиоре надоел этот талмудический спор, и он задал рабби Итше чисто практический вопрос: «Вот вы противитесь изучению светских предметов, но кто же будет профессионально квалифицирован, чтобы защищать ваши права перед правительством?» Рабби Итше только вежливо улыбнулся: «Мы все молимся о пришествии Мессии, ну а пока его нет, мы вполне довольны вами, уважаемый господин».
Из дневника Монтефиоре о посещении в 1839 году деревни Джермек в Палестине: «...Земля в этих местах кажется особенно подходящей для сельскохозяйственных начинаний. Здесь есть рощи масличных деревьев возрастом, по-моему, более пяти сотен лет, виноградники, обширные пастбища, много колодцев и изобилие отличной воды, есть также фиги, орехи, миндаль, шелковица и прочее, также богатые поля пшеницы, ячменя и чечевицы; в действительности это земля, которая почти все будет производить в избытке при весьма небольших навыках и вложении труда. [...] По возвращении в Англию я создам компанию для возделывания этой земли и вдохновления наших братьев в Европе возвращаться в Палестину. Многие евреи сегодня эмигрируют в Новый Южный Уэльс, Канаду и др., но в Святой Земле их ожидает куда большая вероятность успеха; здесь они найдут уже вырытые колодцы, и посаженные маслины и лозы, и землю столь богатую, что потребует совсем мало навоза. Понемногу я надеюсь побудить к возвращению в Землю Израилеву тысячи наших братьев. Я уверен, что они будут счастливы здесь, получая такую радость от соблюдения нашей святой веры, которая невообразима в Европе».
Абигейл Грин пишет: «”Фонд помощи Святой Земле” (The Holy Land Relief Foundation) навсегда изменил лицо международной еврейской филантропии. Это была первая успешная попытка использовать прессу и современный способ сбора пожертвований по подписке для помощи евреям Палестины, и это также было пионерское начинание в плане привлечения христиан, а не только евреев». В 1854 году Палестину постиг голод. Зима была суровой, улицы Иерусалима покрывал снег, пронизывающие холодные ветры гуляли по улицам, поток паломников и прочих приезжих почти иссяк ввиду событий Крымской войны, торговцы придерживали кукурузу и другие продукты, чтобы продать по высоким ценам армии, и самыми пострадавшими оказались евреи, большинство которых существовали на деньги, присылаемые единоверцами из других мест. И тогда Монтефиоре и рабби Натан Адлер начали всемирную благотворительную кампанию, для проведения которой и был создан упомянутый «Фонд помощи Святой Земле». Отклик был универсальным и беспрецедентным. По всей Англии формировались комитеты помощи, христианские ассоциации объявили подписку по пенсу в неделю, священники в своих воскресных проповедях обращали к пастве призывы жертвовавать; в далекой Австралии была собрана чуть ли не треть денег, поступивших на счета Фонда; в знак благодарности американским евреям за их помощь Монтефиоре отправил группе жертвователей в Сан-Франциско свиток Торы, в который им собственноручно были вписаны начальные и завершающие слова (это очень почетная мицва, доброе дело). Отчего же такая реакция? А оттого, что еврейские филантропы традиционно помогали не только своим. Вот как об этом написала газета Hampshire Independent: «Когда земля наша страдала от голода – когда несчастные ирландцы помирали от нужды, Ротшильды и Монтефиоре посылали для них королевские пожертвования. Поэтому, верим мы, христианам следует показать, что они не позволят превзойти себя в делах благотворительности и милосердия своим еврейским согражданам».
Моше Монтефиоре скончался, когда ему шел 101-й год в поместье Клифф-Лодж в приморском Рамсгейте, где прожил более 50 лет. Он завещал похоронить себя в молитвенном покрывале, которое было на нем в день свадьбы, с венком масличного дерева, привезенным с Гор Ливанских, памятными вещами покойной Юдифи (она скончалась в 1862 году и была похоронена в мавзолее, построенном по образу и подобию гробницы Рахили, – при первом посещении Святой Земли она тщетно молилась там о даровании им с мужем потомства), землей из Иерусалима и с могилы Рахили, а также тетрадью, в которую записывал все благие деяния, совершенные им в течение жизни. Когда в Рамсгейте стало известно о его кончине, все магазины закрылись раньше обычного и флаги над церквями в порту были приспущены.
Еще не достигнув 40 лет, Монтефиоре уже был одним из богатейших финансистов Англии. Правоверный еврей, он, тем не менее, был принят светским обществом и водил дружбу с немалым числом христиан, в том числе аристократов, деловых людей и религиозных деятелей. В 1837 году его кандидатура была предложена на должность одного из двух шерифов Лондона. Главной проблемой для Монтефиоре было то, как совмещать служебные обязанности с ритуальными предписаниями. Решения ему пришлось находить, что называется, в рабочем порядке. Окружающие немало потешались над тем, как во время официальных приемов у тарелки Монтефиоре с кошерной говядиной или курицей ставили карточку с его фамилией и кто-нибудь обязательно выкликал, что желает «кусочек холодного мясца сэра Моше». Домашние же очень были раздосадованы тем, как нелепо, с их точки зрения, сочеталось рыцарское звание с его еврейским именем. «Все они говорили, - вспоминал Монтефиоре, - что сэр Моше звучит так ужасно. Я же сказал им: Моше я был и Моше я останусь. Жил Моше и Моше умру. Если я не буду вредить своему имени, оно не будет вредить мне».