О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
Евреи Рузвельта (30.05.2011)
Лев РОЖАНСКИЙ

Франклин Рузвельт был первым великим героем американских евреев. Им восхищались, ему едва ли не поклонялись, причем до такой степени, что это далеко превосходило уважение по отношению к любому политику или общественному деятелю до него и не было достигнуто никем из них впоследствии. Обещаннная Рузвельтом экономическая и социальная справедливость была созвучна основным пружинам еврейской культуры и этике Ветхого Завета и его пророков. И, разумеется, эти темы имели особенный резонанс во время полных отчаяния дней Великой депрессии.
Еврейское доверие Рузвельту подкреплялось беспрецедентным количеством евреев, приехавших в Вашингтон, чтобы служить Новой Сделке. В самом деле, их было так много, что они вызывали некоторое отторжение и становились поводом для антисемитских выпадов. Но американские евреи вполне были в состоянии игнорировать подобные нападки. Это была самая богатая, самая влиятельная еврейская община в мире, занимавшая лидирующие позиции в правительстве, коммерции и искусстве.
Однако к тому времени, когда Франклин Рузвельт скончался на своем посту в 1945 году, шесть миллионов европейских евреев были убиты нацистами, и ни сам он, ни американские евреи практически и пальцем не шевельнули, чтобы им помочь. Как же Рузвельт, как страна, во главе которой он стоял, как американское еврейство позволили, чтобы это произошло?»
Роберт Шоган «Прелюдия к катастрофе»
Продолжение:
1.

Евреи Рузвельта«Ф р а н к л и н Р у з в е л ь т. Знаменитая фраза, выражающая в совокупности отношение евреев к Рузвельту, принадлежит судье из Нью-Йорка Джоне Голдстейну: «У евреев сейчас три мира (velten). Die velt (этот мир), yenneh velt (грядущий мир) и Рузвельт». Сам же он, завоевав на выборах 1932 года Белый Дом, проинструктировал тех, кто должен был комплектовать его администрацию, следующим образом: «Накопайте мне в Манхэттене и Бронксе примерно 15-20 Авраамов Линкольнов, чтобы был выбор. Они должны знать, что значит жить в коммунальных домах...». Рузвельт ссылался на районы Нью-Йорка, густо населенные еврейской беднотой, для которой внимание президента апеллировало к ее статусу в широком смысле, обещая политическое равенство и преодоление материальных невзгод. Таким он и остался в американской национальной памяти - человеком, мотивированным глубоко укорененными гуманистическими принципами и посвятившим себе борьбе за торжество добра над злом. Но инсайдеры, близко с ним соприкасавшиеся, в том числе «евреи президента», знали, по словам Роберта Шогана, автора книги «Прелюдия к катастрофе. Евреи Рузвельта и угроза нацизма» (Prelude to Catastrophe: FDR’s Jews and the Menace of Nazism. By Robert Shogan / Ivan R. Dee, Chicago), что «президент, как и всякий политик, был склонен действовать не для того, чтобы продвигать какие-либо высокие идеалы, а для содействия собственным политическим интересам». «Я ведь жонглер», - говорил про себя Рузвельт, имея в виду, что в воздухе должно быть одновременно несколько шариков. Можно сказать, что в итоге «еврейскому» шарику «повезло» меньше других.
Л у и с Б р а н д е й с. Выдающийся юрист и социальный реформатор. Активный сторонник сионистского движения; благодаря его тесной дружбе с президентом Вудро Вильсоном США поддержали Декларацию Бальфура о создании еврейского национального очага в Палестине. В апреле 1933 года в письме к своему другу, близкому сотруднику Рузвельта Феликсу Франкфуртеру заметил: «По моему мнению, евреям Германии пора принимать решение об отъезде, всем без исключения. Разумеется, страна сейчас невменяема, но жизнь там уже никогда не будет безопасной, а для нынешнего поколения все будет только ухудшаться».
Ф е л и к с Ф р а н к ф у р т е р. «Наполовину брат, наполовину сын» - так охарактеризовал свое отношение к нему Луис Брандейс, который был старше на 26 лет. Кое-кто из недругов считал Франкфуртера «самым влиятельным в личном плане» человеком в Америке. Когда в 1938 году возник вопрос о его назначении судьей Верховного Суда, многие политики полагали, что одного еврея в нем (Брандейса) достаточно. Даже группа известных еврейских деятелей (в том числе владелец The New York Times Артур Сульцбергер) послала Рузвельту письмо с просьбой не назначать Франкфуртера, чтобы не раздувать антисемитизм. Последний и сам был весьма щепетильным в том смысле, чтобы не вмешивать государство ни во что, имевшее отношение к его еврейству. Когда в 1938 году после аншлюса Австрии нацисты арестовали и сослали в концлагерь его дядю, известного ученого Соломона Франкфуртера, племянник обратился за помощью не в американские инстанции, а к влиятельной английской германофилке леди Астор. Старый Франкфуртер был в результате выпущен на свободу, но после его смерти через три года газеты сообщили, что своим освобождением он был обязан американскому Госдепу. Я не обращался в Госдепартамент ни с какой просьбой о помощи, немедленно написал президенту Феликс Франкфуртер, «именно потому что стремился избежать критики со стороны злопыхательствующих и бессердечных, возводящих против администрации обвинения в фаворитизме». Ответ Рузвельта был великодушен: «Я полагаю, что даже судья Верховного Суда вправе просить свое собственное правительство о помощи преследуемым, пусть даже это и его родственники, в любой части света». Но, по всей видимости, его собеседник знал лучше...
С э м Р о з е н м а н. Спичрайтер президента, он был не менее чувствителен к попыткам оппонентов привязать Рузвельта к его еврейскому окружению. В преддверии выборов 1936 года Рузвельт запланировал поездку в среднезападные штаты так называемого Библейского Пояса, считавшиеся средоточием антисемитских настроений, и включил Розенмана с его женой в свое сопровождение. Не надо нас брать, посоветовал тот президенту, но Рузвельт был непреклонен: «Таким образом с антисемитизмом не справиться – на него надо идти с открытым забралом». Прямо отливай эти слова в бронзу! Однако автор книги Роберг Шоган замечает по данному поводу: «Послужной список Рузвельта как президента полнится бесчисленными свидетельствами его обыкновения избегать решения “с открытым забралом” любых вопросов, тем более антисемитизма».
Б е н д ж а м и н К о э н. «Я не считаю, что мне следует лезть с еврейскими вопросами, когда шкипер (т.е. Рузвельт) не спрашивает моего совета, - отвечал один из главных юридических разработчиков инициатив “Новой Сделки” руководителю American Jewish Committee, рабби Стивену Вайсу. – Почему бы вам не поговорить об этом с ЛДБ (Брандейсом) или ФФ (Франкфуртером)? Они – моголы, а я – никто». Это было написано в 1940 году, а двумя годом раньше Коэн в составе американской делегации был в Эвиане, на утонувшей в суесловии международной конференции о беженцах от нацистского режима. (Будущий президент Израиля Хаим Вейцман тогда заметил, что «мир, похоже, разделился на две части: в одной евреи не могли жить, а в другую они не могли въехать».) Безразличие участников конференции к судьбе европейских евреев, очевидно, убедило его, что их спасение возможно только через разгром гитлеровской Германии. Именно Коэн, еще до вступления США во Вторую мировую войну, стал архитектором ее фактического военного союза с Англией, подведя сложную юридическую базу под поставку Черчиллю 50 эсминцев, несмотря на оппозицию изоляционистского Конгресса.
Р а б б и С т и в е н В а й с. «Самый известный еврей в стране», по определению журнала Vanity Fair. Волевой, импозантный и прирожденный лидер. Статус знаменитости приобрел еще в первом десятилетии 20 века (родился в Будапеште в 1874 году). Вот его описание из тогдашнего журнала Harper’s Weekly: «Представьте себе высокого, худощавого, подвижного, смуглого атлета в начале средних лет с хорошо развитой мускулатурой. Его тело венчает массивная голова, обрамленная львиной копной вьющихся иссиня-черных волос. Его ясный баритон звучит подобно гулу низкоголосого колокола». Его знакомство с Рузвельтом не было безоблачным – максимализм Вайса, требовавшего от новоиспеченного губернатора одним махом вычистить коррумпированных демаппаратчиков из Нью-Йорка, был последним отвергнут. «В этом человеке нет фундамента, - жаловался Вайс. – Только глина и ни крошки гранита». Позднее ему все же стало ясно, что в интересах дела надо мириться. В 1937 году он написал одному корреспонденту: «В дистрикте Колумбия у нас есть большой и хороший друг. Он думает о нас и за нас. Мы постоянно у него на уме и в его сердце. Благодарение Богу за эту малую долю refuah [бальзама] во времена несчетных makkot [напастей]».
Г е н р и М о р г е н т а у. Он подружился с Рузвельтом в 1915 году, их поместья находились рядом в графстве Дачесс, штат Нью-Йорк. Вопреки советам отца-миллионера Моргентау решил посвятить себя сельскому хозяйству и стал, как его называет Шоган, джентльменом-фермером. Рузвельт говорил, что Моргентау был единственным известным ему фермером, который получал прибыль от своего занятия. И, разумеется, по мере своего прогресса как политика он тянул своего соседа за собой. Так в 1934 году Моргентау стал министром финансов. Их с Рузвельтом тесная дружба была настолько непреложным фактом, что президент однажды подарил жене Моргентау фотографию, где оба были сняты на заднем сиденье открытого автомобиля, с подписью: «От одного из двух подобных». Но и здесь были границы. «Никогда не давай своей левой руке знать, что делает правая», - сказал как-то товарищу Рузвельт. «А я какая рука?» - спросил тот. «Правая, - подтвердил президент, - но левую я все равно держу под столом».

2.

Именно Моргентау, по оценке Шогана, оказался наиболее активным из «евреев Рузвельта» в стараниях спасти от истребления европейское еврейство. В этом он столкнулся с активным противодействием со стороны Госдепартамента. Яростная борьба развернулась, в частности, вокруг предложения правительства Румынии Лиге Наций в феврале 1943 года заплатить ему выкуп за вывоз из Приднестровья на румынских же кораблях в Палестину 70 тысяч евреев. Несмотря на возражения Англии, опасавшейся негативной реакции арабов, Рузвельт к июлю согласился выделить деньги из американской казны – поскольку Румыния входила в число стран Оси, любые финансовые операции с ней требовали особой лицензии. Но тут возникли новые возражения со стороны Госдепа, смысл которых сводился к тому, что деньги попадут к союзникам Румынии, т.е. Германии и другим, и усилят их военные возможности. Все же в сентябре лицензия была готова и передана американскому посланнику в Берне. Но теперь тянуть бюрократическую резину начали англичане, их официальный ответ поступил только в середине декабря и указывал на «озабоченность в связи с трудностями размещения любого значительного количества евреев, которых бы удалось вывезти с оккупированной врагом территории». Взбешенный Моргентау назвал это письмо «дьявольской комбинацией британской холодности и дипломатического двуличия, ледяного и корректного, равносильной смертному приговору». Однако это фиаско подсказало ему и его сподвижникам в министерстве финансов, что для действенных решений необходимо убедить Рузвельта создать специальное, не подчиняющееся Госдепаратаменту правительственное ведомство, которое бы занялось спасением европейских евреев. Решающим аргументом в споре стал документ, подготовленный помощником Моргентау Рэндолфом Полом, под названием «Доклад министру о пособничестве настоящего правительства убийству евреев». Убийственной уликой оказалась, в частности, информация о сокрытии высшими чиновниками Госдепа присылавшихся из Европы сообщений о Холокосте. Скандал приобрел широкую огласку, Конгресс начал обсуждать резолюции о «незамедлительных действиях» для «спасения оставшихся в живых евреев», а на стол Рузвельту вместе с резюме докладом Пола лег и проект приказа о создании Коллегии по делам военных беженцев, подписанный им уже 22 января 1944 года.
Что же было до этого? Сразу после прихода фюрера к власти и начавшихся антисемитских репрессий американское еврейство ожидало от Рузвельта заявлений, осуждающих нацистов, и действенных шагов для помощи своим собратьям. Известные еврейские лидеры рабби Стивен Вайс и судья Ирвинг Леман стали добиваться встречи с президентом. Ответом им был звонок Франкфуртера о том, что Луис Брандейс считает эту идею ненужной. Любопытно, что ранее Брандейс поддерживал Вайса, организовавшего антигитлеровские митинги на Мэдисон-сквер, но, узнав затем, что президент никак не прореагировал на эти выступления, решил для себя, что он лично не будет обсуждать с президентом еврейскую тему, - куда более важной была для него программа общественных реформ, которую он намеревался предложить вниманию Рузвельта. Соответственно, роль ведущего ходатая в защиту евреев Германии перешла к Феликсу Франкфуртеру.
«Я виделся с Главным Штабом (т.е. президентом), - сообщал Франкфуртур рабби Вайсу, - и убежден, что он наблюдает за происходящим с пониманием и симпатией. Сразу после этого разговора последовало быстрое действие». Словом «действие» Франкфуртер обозначил поручение президента сделать «моральный жест» солидарности, впустив в Америку некоторое число из немецких знаменитостей, которых нацисты избрали своими противниками. (Скажем загодя, что конкретного продолжения это поручение не получило ввиду категорической оппозиции Госдепаратамента.) Франкфуртер, признаться, переживал. «Единственный раз в жизни мне хотелось, чтобы именно в этот короткий пример я не был евреем», - писал он своей союзнице, министру труда Фрэнсис Перкинс. Почему? «Потому что тогда не было бы впечатления, что я выступаю как член секты». «Для евреев и тех, кто их поддерживал, оспаривать позицию Госдепартамента было тогда значительно труднее, - пишет Роберт Шоган, - ввиду усиления антисемитизма в Соединенных Штатах: частично из-за депрессии, частично в ответ на рост нацизма и частично из-за еврейского присутствия в Новой Сделке». Ну а Рузвельт пусть даже и сочувствовал участи терроризируемых Гитлером евреев, руководствовался прежде всего данными опросов общественного мнения, крайне негативно относившегося к либерализации иммиграционного законодательства; даже в марте 1938 года, когда нацисты аннексировали Австрию, большинство опрошенных американцев было убеждено, что в преследованиях евреев виноваты, полностью или частично, они сами. Вот почему даже тогда, когда Рузвельт сделал свое наиболее «сильное» на тот момент заявление в защиту евреев («Мне трудно поверить, что подобные вещи могут происходить в цивилизации 20 века») – а это случилось после Хрустальной ночи, когда семь с половиной тысяч еврейских магазинов и бизнесов были разгромлены, 90 человек убиты прямо на улицах, сотни покончили жизнь самоубийством и тысячи оказались в концлагерях, - все равно, спрошенный, может ли он назвать место в мире, которое будет в состоянии принять еврейских эмигрантов, Рузвельт ответил – нет, для этого время еще не пришло. «Рекомендовал бы он ослабить иммиграционные ограничения в США?» – последовал еше один вопрос. «Это не предусматривается», - сказал президент. Отметим, что после аншлюса Австрии Рузвельт предложил созвать международную конференцию для обсуждения проблемы беженцев - и тут же оговорился, что ни от одной страны-участницы не будет требоваться изменять законы об эмиграции ради приема бегущих от Гитлера. Все равно Феликс Франкфуртер послал Рузвельту письмо с поздравлениями по поводу этой инициативы...
После «Хрустальной ночи» президент получил также докладную записку от еще одного своего давнего еврейского советника – Сэма Розенмана. В ней говорилось о поддержке позиции в пользу сохранения квот на иммиграцию. «Я не верю, - писал Розенман, - что это либо желательно, либо практично рекомендовать любые изменения в квотах, выделяемых нашим иммиграционным законодательством». Подобная мера, по мнению Розенмана, может привести к увеличению безработицы и возникновению «еврейской проблемы» в странах, которые откроют себя для приема беженцев. В качестве альтернативы Розенман предлагал переселение последних в какую-нибудь «новую и неосвоенную землю где-либо в Африке и Южной Америке». Розенман, что называется, сказал и тут же забыл. За эту идею все-таки ухватился Генри Моргентау – он направил Рузвельту предложение приобрести у Англии и Франции, в обмен на аннулирование их долгов США за Первую мировую войну, соответственно Британскую и Французскую Гвиану. Президент ответил безапелляционным отказом: «Евреям понадобится от пяти до пятидесяти лет, только чтобы справиться с тропической лихорадкой». Что насчет Камеруна? Моргентау исследовал и этот вариант – получилось слишком дорого и неподъемно. Какое-то время циркулировала и идея насчет создания еврейского очага на Аляске, которую поддерживал министр внутренних дел (в США это министерство, в отличие его аналогов в других странах, отвечает за развитие заповедных территорий) Хэролд Икес – она широко обсуждалась, и даже законопроекты были представлены в Конгресс. Но параллельно росла и оппозиция. Возглавил ее, что не удивительно, Госдепартамент, усмотревший в плане Икеса попытку впустить в Америку иностранцев через заднюю дверь. «Патриотические» противники еврейского заселения Аляски характеризовали его как «троянского коня» «Марксовой идеологии». Со своей стороны, недовольны были и «евреи Рузвельта» - рабби Вайс писал, что весь план «производит неверное и вредное впечатление, будто евреи отбирают у страны ее часть, чтобы там поселиться. Шанс на то, что маленькие группы евреев могут и в самом деле там осесть, не есть достаточная причина для поддержки этого плана». Министр Икес ориентировался, однако, на массовое заселение – в грядущем противостоянии с Японией Аляска с ее считанным количеством жителей и неразвитой инфраструктурой виделась ему слабейшим звеном в американской обороне. Через год после публичного обнародования своего плана Икес посетил Рузвельта для решающего разговора – и что же он услышал? Максимум 10,000 человек в год в течение пяти лет, евреи должны составлять не более 10 процентов. На этой встрече идея умерла, а Европа тем временем уже вовсю воевала – шел ноябрь 1939 года.
В годы надвигавшейся Катастрофы и впоследствии «евреи президента», говорит Роберт Шоган, на поверхности представлялись американскому еврейству своего рода тактическим преимуществом, непосредственным и благорасположенным каналом общения с самим президентом, настроенным, как все верили, весьма сочувственно к жертвам репрессий и геноцида. Это было, считает Шоган, трагическим заблуждением. Вместо того чтобы доносить до президента мольбы их соплеменников о спасении, «евреи президента» создали вокруг него своего рода «буфер», оградивший его от нежелательных, с их точки зрения, влияний. Стремясь сохранить близость к Рузвельту и его доверие, они либо избегали непосредственно обращаться к нему с вопросами, имевшими отношение к евреям (как Брандейс и Франкфуртер), либо говорили ему только то, что он хотел от них услышать (как Розенман или Вайс). Характерен эпизод, когда Розенман посоветовал Моргентау не идти к Рузвельту со своими обвинениями против Госдепартамента. Это, по мнению Розенмана, могло вызвать утечку в прессу. «Нечего беспокоиться об огласке, - парировал Моргентау. – Чего я хочу, так это рациональности и мужества: первым – мужество, второй – рациональность». «Если бы большее количество его коллег, - резюмирует автор книги “Прелюдия к катастрофе”, - следовали этой формуле, то история евреев в 20 веке могла бы получиться не такой трагичной, какой она оказалась».