О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
«Поток сознания» в Освенциме и Бухенвальде (5.08.2011)
«Поток сознания» в Освенциме и БухенвальдеЛев РОЖАНСКИЙ

«Кто-то, по всей видимости, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест».
Франц Кафка «Процесс»
(Перевод Р. Райт-Ковалевой)

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить – Йозеф Крамер, герой романа Ханса-Гюнтера Адлера «Панорама» (Panorama. By H.G. Adler. Translated from the German by Peter Filkins / Random House, New York), восходит к хрестоматийному персонажу Кафки. Так, во всяком случае, полагает Питер Филкинс, переводчик написанной более 50 лет назад «Панорамы» на английский язык, и неудивительно: Адлер (1910-1988) принадлежал к той же самой группе пражских немецкоязычных литераторов, что и Кафка; после двух мировых войн этот уникальный феномен, выросший из культурного космополитизма Австро-Венгерской империи, перестал существовать. Как пишет в послесловии к только что вышедшему первому англоязычному изданию «Панорамы» Петер Демец, профессор Йельского университета и по рождению также пражанин, «начиная с последней трети девятнадцатого века, еврейские отцы в Праге были в большей или меньшей ступени удачливыми бизнесменами, между тем как их сыновья, которым в чешской Праге доступ к любому виду политической карьеры был закрыт, предпочли, назло своим отцам-материалистам, становиться поэтами, интеллектуалами и учеными. [...] Адлер изучал литературу, философию и музыковедение в Пражском университете, он писал диссертацию на тему “Клопшток и музыка” и жил в Берлине (где занимался исследованиями в национальной библиотеке), в то время как по его улицам триумфально печатали шаг колонны штурмовиков». Впоследствии специалист по творчеству немецкого религиозного поэта XVIII века опять увидел нацистов воочию – после того как они оккупировали Чехословакию, – и семитская доля привела его сначала в принудительный трудовой лагерь, затем в Терезиенштадт, показушный «еврейский рай», придуманный гитлеровцами для демонстрации Красному Кресту и прочим гуманитариям; через два года он был отправлен в Освенцим и в конечном итоге в Бухенвальд, где и дотерпел до освобождения. «Панорама» стала, по всей вероятности, первым в мировой литературе художественным произведением, где описан Холокост...
Продолжение:
Это гонг, а не колокол, рельса кусок, что свисает с перекладины, на виселицу похожа она, кто-то тяжело бьет по нему дубинкой три раза, череда быстрых несильных ударов наносится следом, и вот завершающий тяжелый удар! Бонг-Бонг-Бонг-зингзингзингзингзингзингзингзинг-Бонг. Это страшная музыка, которая звучит из темноты, звук жалобный и зловещий, ночь вокруг, темный барак, мрачная и холодная комната, полная отвратительного запаха. Затихает висельная музыка, и тишина наступает, нет, не абсолютная тишина, натужное дыхание, свистящее клекотанье в горле, сорок простертых, мертвых для мира тел, не спящих и не бодрствующих, просто лежащих, время оставило их не живыми и не мертвыми, хотя и можно сказать, что многие еще живы и некоторые уже мертвы на самом деле, трудно различить в темноте, кто мертв и кто жив...
Кто это хочет замарать Завоевателя, уверяя, что в Рейхе его есть недостатки? Ничего не ведает он о них, он добр и нежен, животное и то не может он убить и овощи одни ест, тихую красоту девственных Альп любит он, откуда из горного своего приюта следит, чтобы хорошо было народу. Воображает все это себе Йозеф, но видит перед собой и трубы дымящиеся, и вопли слышит тех, кто задыхается от газа, вопли уходящих, предназначенные для этого мира, и другие вопли, срывающиеся на хвалу, ибо в момент гибели произносят они имя Единственного, который воистину Один. И скрежетание смерти должны вобрать в себя думы Йозефа, ибо кровь, проливающуюся из глаз, видит он, и из носа, и изо рта, видит и то, как тело за телом корчится и вытягивается, и вздергивается, и вопит, вопит, вопит, пока еще в силах, и как эти вопли вскипают, и как они тонут вместе, газ «циклон» уже покончил с ними...
Симон спрашивает: «У тебя есть какая-нибудь надежда, Йозеф?». Нет, не надежда, это не то, как бы он назвал это, но вместо того готовность принять все, что не случилось бы, это, наверное, жизнь сама, которую следует нам принять в любой момент и без страха. Нет ничего более губительного, чем страх, ибо бессмысленно ведет он к смерти смысла и сам по себе смысла не имеет, страх, что способен обращать в рабство и убивать до того, как приговор смертный опускается на человека...

Стиль, в котором написана «Панорама», в западном литературоведении именуется «потоком сознания». Среди типичных его примеров упоминают, например, роман Джеймса Джойса «Портрет художника в юности», однако просматриваются и другие влияния, что неудивительно для мастера, выросшего на глубоком и творческом восприятии многообразия европейской культуры. Нескончаемый мысленный монолог Адлера сливает воедино прямую речь и приметы эпохи, раздумья героя и – как декорации – сменяющие друг мизансцены, весь текст «Панорамы», по словам Петера Демеца, «представляет собой развертывание сознания, которое происходит волнами, каждый параграф – это как протяженная волна, растекающаяся едва ли не на страницу, и внутри этих волн сознания, которые мыслят, слышат и артикулируют слова, вздымается поток безостановочного скольжения и струения […] поддерживаемый нанизыванием простых предложений, когда запятая используется скорее, чтобы связывать, нежели разделять».
Структурно роман Адлера организован по принципу панорамы, любимого его аттракциона в детстве, - чередующихся картин с изображениями дальних стран и чудес природы. Десять таких «панорамных» сюжетов охватывают жизнь Йозефа Крамера, а точнее, самого Ханса-Гюнтера Адлера. Автобиографичен ли его роман? Несомненно. Но является ли в данном случае литературный персонаж точной копией автора? Не факт. «Это всего лишь попытка одного человека, - говорит переводчик “Панорамы” Питер Филкинс, - показать нам, что значило “просто быть” мальчиком в Богемии в начале двадцатого века, молодым человеком в Праге в годы Депрессии, оказаться мобилизованным на принудительные работы и заключенным во время великого катаклизма и, наконец, выжившим и изгнанником в послевоенные годы, стремящимся разобраться в том, где он был, где оказался и куда собирался дальше...»

И вот Йозеф спит, и ничего нет в мгновение это, что бы заставляло его делать нечто особое, он может и двигаться куда угодно и как приспичит ему, никакой сосед не воюет с ним за место и никто не набрасывается на него, скомандовать чтобы: «Вставай, Йозеф, бери лопату и рой могилу себе!» И братья не задушили его, с тем чтобы сказать потом, будто злобный какой зверь пожрал младшенького, а вместо того продали в рабство, хотя все это только сон из кладезя дурных снов, все ведь кончено, нет и в помине здесь никаких подлющих братьев, что хотят швырнуть его в яму посреди пустыни, нет никого, кто бы шел на него, ни один голос не повышается, ни один взгляд не смотрит угрожающе, никто не подает знак остерегающим кивком, нет в Лэнсистоне никого, кто бы жаждал его контролировать, несколько всего правил, коим так необременительно следовать...

Библейская легенда вспоминается Йозефу Крамеру в Англии. Сам Адлер попал туда в 1948 году, после нескольких лет жизни в Праге - он вернулся туда сразу после освобождения из концлагеря и работал, как и до оккупации, в еврейской общине, вернее с теми, кто уцелел. До этого он пережил Терезиенштадт, с февраля 1942 по октябрь 1944; дальше, на две недели, Освенцим, где погибли его жена и родители (всего его семья потеряла в Холокосте 16 человек), а в завершение - Бухенвальд-Нидероршель. В послевоенной Чехословакии все, однако, шло к смене власти, и совсем незадолго до прихода к ней коммунистов Адлер сумел уехать в Лондон. «Как и многие со сходным опытом, - говорит Петер Демец, - он иногда мог сомневаться, что немецкий язык еще пригоден для письма и чтения, и тем не менее он решил, что то, что ему хочется сказать и написать, должно быть сделано на немецком, на языке убийц, пусть бы они сидели за письменным столом или за колючей проволокой». И результатом его творческой деятельности стали 26 томов художественной прозы и поэзии, научных трудов по философии и истории.
В телеинтервью 1986 года он вспоминал свои ощущения по прибытии в Терезиенштадт. «...Когда меня депортировали, я сказал себе: я этого не переживу. Но если я переживу, то я опишу все и сделаю это в двух ключах. Я хочу зафиксировать факты моего индивидуального опыта, но также и каким-то образом воплотить их как художник. И я действительно так и сделал, и факт, что я это сделал, не так важен, но по крайней мере это хоть некое оправдание за то, что я выжил в те годы». В это трудно поверить, но, находясь в лагере, Адлер/Йозеф украдкой вел дневник, который долгое время ему просто чудом удавалось скрывать. Все же однажды он попался, листочки, хранившиеся в жестяном коробке, у него отобрали, пометили личный номер и приказали при возвращении в бараки (а он работал на подземном заводе) остаться у ворот и ждать.

Среди тех, кого задержали, Йозеф последний, и смотреть он должен на то, как бьют плетьми его товарищей, после чего группенфюрер спрашивает у него: «А ты здесь почему?» Йозеф встает по стойке смирно и твердым голосом и точными словами докладывает, что именно им содеяно. Некоторое время группенфюрер неотрывно глядит на Йозефа, который недвижим, и наконец произносит: «Ага, так это ты здесь записываешь!» Он берет его заметки, что лежат на столе рядом, и протягивает их несказанно удивленному Йозефу со словами: «Вот возьми! И нечего больше писать всякую чепуху. Но если делать это ты должен, тогда не попадайся. А теперь вон отсюда!».

Это был 1945-й год – наверно, потому ему удалось так легко отделаться. А вывезенные (сначала в Прагу, а потом в Лондон) записи послужили основой для будущих книг, в том числе для увидевшей свет самой первой - «Терезиенштадт: 1941-1945», монументальной исторической хроники, составившей ему репутацию ученого. При этом роман «Панорама» был уже написан, но немецкие издатели от него шарахались. Слишком быстро он его написал (в 1948 году!), полагает рецензент The New York Times Джудит Шулевиц, эстетическая изощренность и экспериментирование в области формы могли шокировать современников, учитывая то, о каких ужасах он писал. Вообще художественно изображать Холокост полагалось тогда не особенно приличным, «с тех пор как Теодор Адорно (известный философ и музыковед) установил, что после Освенцима писать стихи – варварство». На английский язык переведены всего три произведения Х.Г. Адлера: историческая монография «Евреи в Германии» и два романа (всего их пять): «Путешествие» (2009; тоже, кстати, перевод Филкинса) и вот теперь «Панорама».
Из вышесказанного понятно, что эта книга – не скоростное чтение. Вместе с тем – это подлинный литературный памятник в смысле воплощенного им разнообразия школ и идей, выношенных на тот момент культурой Европы и в целом Запада. Стилистика «потока сознания» не затушевывает того факта, что жанрово он в определенной степени принадлежит к укорененному в той же немецкой литературе «роману воспитания» - от классического гётевского «Вертера» до модернистской и современной Адлеру «Волшебной горы» Томаса Манна.
«Панорама» начинается с того, как маленький Йозеф едет с бабушкой на трамвае. Мотив движения в поезде вновь и вновь воспроизводится на протяжении романа – в экспедиции со скаутами в лес на природу, в строительстве, уже подневольном, железной дороги, в вагонах для скота, привозящих евреев в лагерь. Таких повторяющихся мотивов – сын писателя, Джереми, возводит этот прием к романтической балладе – в «Панораме» изобилие. Грохот (уже упомянутого в начале) рельса, удары по которому пробуждают заключенных в Бухенвальде, предваряется музыкой буддийского гонга, которому почтительно внимает юноша Йозеф, посещающий кружок пражских мистиков; окрики подъема дублируются начиная с просмотра панорамных картинок в аттракционе (об окончании каждого минисеанса посетители оповещаются особой командой), в казарменного типа пансионе для мальчиков, ну и понятно где еще; и то и дело возникает здесь образ старинного замка, будь то в Праге, сельской местности или уже в Англии – и соблазнительно воспринять это как очередную аллегорию, навеянную Кафкой. В результате мы начинаем видеть «Панораму», пишет Питер Филкинс, как сложную паутину тем и мотивов, которые вновь и вновь возвращаются. И когда в одном эпизоде бестревожного еще прошлого мальчик, к которому Йозеф нанят домашним учителем, рассказывает ему о виденных во время прогулки небольшом городке, уходящих вдаль рельсах, высокой башне местной церковки и паре фабричных труб, из которых вьется дымок... – это только завершившему чтение становится понятно, что все подобные детали посылают сигнал о грядущем Апокалипсисе.
«Партитурой мысли на грани музыки» назвал «Панораму» Петер Демец. Как жаль, что «прослушать» ее нам удалось спустя десятилетия после ее сочинения! Почему-то кажется, что изысканный, философичный и трагический роман Адлера не мог бы не оказать влияния на тогдашний литературный процесс, волна породила бы волну, кто знает...