О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
Мозес Мендельсон, немецкий Сократ (27.12.2011)
Мозес Мендельсон, немецкий СократЛев РОЖАНСКИЙ

Вчера же зашел я к одному жиду для того, чтобы разменять несколько червонцев на французские талеры. На столе у него лежала развернутая книга: Мендельзонов «Иерусалим». «Мендельзон был великий человек, - сказал я, взяв книгу в руки. – Вы знаете его? – спросил он у меня с веселою улыбкой. – Знаете и то, что он был одной нации со мною и носил такую же бороду, как я? - Знаю, - отвечал я, - знаю». Тут жид мой бросил на стол талеры и начал мне хвалить Мендельзона с жаром и восхищением и заключил свою хвалу повторением, что сей великий муж, сей Сократ и Платон наших времен, был жид, был жид!
Н .М. Карамзин. «Письма русского путешественника»
Продолжение:
Еврейский книжный мир

Лев РОЖАНСКИЙ

Мозес Мендельсон, немецкий Сократ

Вчера же зашел я к одному жиду для того, чтобы разменять несколько червонцев на французские талеры. На столе у него лежала развернутая книга: Мендельзонов «Иерусалим». «Мендельзон был великий человек, - сказал я, взяв книгу в руки. – Вы знаете его? – спросил он у меня с веселою улыбкой. – Знаете и то, что он был одной нации со мною и носил такую же бороду, как я? - Знаю, - отвечал я, - знаю». Тут жид мой бросил на стол талеры и начал мне хвалить Мендельзона с жаром и восхищением и заключил свою хвалу повторением, что сей великий муж, сей Сократ и Платон наших времен, был жид, был жид!
Н .М. Карамзин. «Письма русского путешественника»

Мозесу Мендельсону было 14 лет, когда он познакомился с трактатом величайшего средневекового еврейского философа Маймонида «Руководство сомневающихся». Он был перепечатан в 1741 году в Берлине – через целых двести лет после предыдущего издания, - и стал подлинным открытием для юноши из Дессау, только-только перебравшегося в Берлин для продолжения занятий Торой. Почему? Потому что, - пишет Шмуэль Файнер, автор книги «Мозес Мендельсон. Мудрец нового времени» (Moses Mendelssohn: Sage of Modernity. By Shmuel Feiner. Translated from the Hebrew by Anthony Berris / Yale University Press, New Haven and London), - «средневековая еврейская философия была заповедником для немногих, в то время как идеи, концепции и секреты Каббалы были куда более привлекательными... Некоторые раввины даже поддерживали запрет, наложенный в 14 веке на изучение философии, которая рассматривалась ими как угроза цельности веры в религию». Однако интеллектуальный идеал Маймонида, состоявший в том, что способные глубоко мыслить обязаны стремиться к совершенству и распознавать истину и Бога посредством усилий собственного разума, впечатлил Мендельсона на всю жизнь. Спустя много лет он объяснял свою физическую слабость и искривление позвоночника огромным трудом, который посвятил изучению Маймонида. «Он покалечил мою плоть, и от него я стал немощным, и все же я любил его великою любовью, ибо бессчетные часы моей жизни он превратил из полных печали в полные радости».
Можно предположить, что знакомство с наследием Рамбама (еврейское имя Маймонида) и послужило первотолчком к последовавшим изменениям в в интеллектуальных интересах Мендельсона. Все-таки он оказался в Берлине в период широкого распространения гуманистических принципов идеологии Просвещения, возросшего интереса к науке, революционным сдвигам в культуре. Один современник заметил: «Мы живем в столетье, когда ... чуть ли не все обуреваемы желанием стать писателями. Как во дворце, так и пастушьей хижине – всякий, кто может держать перо, пишет книги». Появились свои просветители (maskilim) и в еврейской среде. Некоторым из них Мозес Мендельсон был обязан своей «переквалификацией» из традиционного раввина в универсального философа. В особенности большое влияние оказал на него Аарон Гумперц, с 16 лет приобщивший его к чтению работ ученых-неевреев, посещению занятий в гимназии, переписке как способу обсуждения философских проблем, – опять же позднее Мендельсон признавал, что все достигнутое им в науке было бы невозможно без Гумперца. Именно последний стал, в частности, приглашать своего юного (всего на 6 лет моложе его самого) подопечного на собрания в берлинской «Кофейне ученых», где однажды представил его Готхольду-Эфраиму Лессингу, сыну лютеранского пастора, ставшему вскоре лидером немецкого Просвещения; между ними завязалась дружба. «Мендельсон - на самом деле еврей, - записал вскоре после их встречи Лессинг, - муж двадцати с небольшим лет, который безо всякого наставничества достиг немалых успехов во владении языками, в математике, философии и поэзии. Я полагаю, что в будущем он составит честь нашей нации».
И вот Мендельсон начал сочинять по-немецки, это были философские статьи, и они были встречены просветительской средой с интересом и энтузиазмом. Это ж надо, еврейский вундеркинд, и столько всего знает, и университетов, что называется, не кончал. Так его стали принимать в домах вовне еврейской общины, что повысило его статус и внутри ее. В результате владелец шелковой фабрики Исаак Бернхард нанял его домашним учителем к своим детям. Параллельно Мендельсон стал работать на фабрике бухгалтером, его материальное положение поправилось, высвободив время для занятий любимым делом. «Ах философия! – вспоминал он. – В мои молодые дни ты была мне возлюбленной женой, служившей утешением во всех бедах...»
Что ж, евреям не привыкать к жизни рядом с бедой, пусть даже и в просвещенной Пруссии! В 1750 году слывший помимо прочего покровителем культуры Фридрих Второй решил поприжать тамошнюю общину. «Нами замечены в Королевстве Прусском и особливо в его столице множественные нарушения и преступления среди лицензированных и допущенных иудеев... вызвавшие непомерные убытки и тяготы... особливо у христианских горожан и купцов...» - говорилось в монаршем указе. В результате евреев разделили на шесть категорий, определявших их экономическую полезность для государства. Высшая из них даровалась самым состоятельным, получавшим в обмен на деньги привилегию свободного выбора места проживания, право свободного перемещения и торговые права, общие с христианами. Мендельсон же подпал под самую низкую категорию – вместе со слугами (ибо именно так классифицировались домашние учителя); помимо прочего, отнесенным к этой категории запрещалось вступать в брак в своем городе – нарушители подлежали изгнанию. К счастью, когда он сам, спустя 12 лет, решил жениться, его статус претерпел изменения к лучшему. Его известность как философа приобрела к тому времени всегерманский характер, что доказало присуждение ему в 1763 году первой премии Королевской академии наук. И тем не менее для переезда Фромет Гугенхайм из Гамбурга в Берлин ей требовалось разрешение на жительство, утвержденное королем, - пришлось ждать и ждать; как однажды написал сам жених, «гражданское угнетение, которому мы подвержены вследствие глубоко укорененных предрассудков, тяжким грузом висит на крыльях духа и противостоит всем попыткам взлететь к вершинам, достижимым для того, кто был рожден свободным».
Женитьба открыла Мендельсону путь к практическому воплощению его идеалов истинного еврейского просветителя (Yeda’aya Ish-Emuna – «муж веры и эрудиции»), сочетающего приверженность религии отцов в домашнем быту с открытостью научному и общественному прогрессу. Такой человек начинает свой день рано утром с изучения Торы и произнесения молитвы; он продолжает его деловыми занятиями, каковые ведет безукоризненно и с кротостью; «а ввечеру возвратится он в дом свой и отдохнет от трудов, окруженный детьми, словно масличными деревцами; и возрадуются они его приходу, как и возрадуется он лицезрению их, и жена будет о нем заботиться, и наставит он их в праведности, и укажет путь к знаниям, и приобщит к справедливости и благотворению».
«Я не могу поверить, что Бог поселил нас на Его земле, лишь как пену на волне». Так написал Мозес Мендельсон, после того как похоронил свою первую дочку Сару; «смерть постучалась во дверь мою и выкрала у меня дитя, прожившее одиннадцать исполненных невинности месяцев». Как мог смириться с этим философ, уверенный в экзистенциальной разумности мироздания? Неужто смерть является абсолютным прекращением бытия? «Позитивный ответ материалистических мыслителей и ученых, которые воспринимали Человека исключительно как физиологическую машину, - говорит автор книги о Мендельсоне Шмуэль Файнер, - означал отрицание Бога и любой духовной субстанции, разрушение моральных основ человечества». Ответом Мендельсона стала его знаменитая книга «Федон, или О бессмертии души» (1767). Восходщая к одноименному сочинению Платона, она также построена по типу диалога, основным действующим лицом которого выступает Сократ. Невозможно представить себя, писал Мендельсон, что единственная цель жизни – это ее прожить, что после нее нет ничего. Как может Бог, воплощение совершенства, уподобить свое создание – человека пустому сосуду? Рационалистическая логика «Федона» нашла восторженный прием у приверженцев просветительской идеологии, отдававшей вразумительному толкованию предпочтение перед безоглядной верой. Первый тираж «Федона» разошелся за четыре месяца, за ним, с промежутком в два года, последовали переиздания – всего при жизни автора «Федон» публиковался 11 раз. За тот же период он был переведен на голландский, французский, итальянский, датский и русский языки. С тех самых пор Мендельсона и стали называть «немецким Сократом».
Слава сделала Мозеса Мендельсона человеком влиятельным, и, как бы ни желал он ограничить свое общение с миром исключительно учеными занятиями, это, увы, было нереально. С одной стороны, единоверные ему прагматически стремились заручиться его авторитетом при разрешении их проблем с властью («он принял, - пишет Файнер, - роль еврея, защищающего свой народ во имя ценностей Просвещения, гуманизма и религиозной терпимости»); с другой, он рассматривался авторитетами Просвещения как наиболее представительный иудей их времени, что означало возможность дискуссии и, более того, полемики в отношении его религии, - но Мендельсон менее всего желал публичности в сокровенных для него вещах. Миссионерский пыл некоторых его собеседников он иногда охлаждал сарказмом: «Если верно то, что опоры моего дома сместились и вся постройка угрожает обрушиться, то поступлю ли я здраво, если перенесу свои пожитки ради сохранности их с нижнего этажа на верхний? Буду ли я там в большей безопасности? Ведь христианство ... стоит на иудаизме, и если тот рассыплется, то и оно естественно присоединится к нему в куче развалин».
Но обычно ему приходилось защищаться не на шутку. Так получилось, например, в его конфликте со швейцарским священником Иоганном-Каспаром Лафатером – последний, завязав с Мендельсоном дружеские отношения, попросил его поделиться своими мыслями о христианстве, причем абсолютно приватно. В 1769 году, через пять лет после их встречи, Лафатер перевел с французского на немецкий книгу одного своего согражданина, предпослав ей введение, в котором ничтоже сумняшеся призвал Мендельсона принять веру Иисусову – ведь Вы сами так высоко оценили моральную сторону его учения, что это стало «одним из счастливейших, - восклицал Лафатер, - мгновений моего существования». Два с половиной месяца загнанный в угол Мендельсон – ибо ответа от него ждали со всех сторон: и симпатизировавшие философы-просветители, и антисемитствовавшие теологи, и собратья-маскилим, да и многие европейские раввины были встревожены – вынашивал открытое послание Лафатеру. На ультимативный, при всей уважительной тональности, призыв последнего сменить религию Мендельсон указал, что межконфессиональная полемика противоречит, в его понимании, опорному тезису Просвещения о религиозной терпимости. Иудаизм ведь не вербует себе новых адептов, а хочет лишь того, чтобы евреи могли свободно и безопасно его исповедовать; поэтому он без проблем вписывается в культурное пространство Просвещения, между тем как миссионерский раж христиан выставляет их фанатиками, отрицающими право на религиозную свободу. Мои настоящие христианские друзья, писал Мендельсон, это те, которые позволяют мне придерживаться своей позиции. «Мы воистину любим друг друга, в то же время соглашаясь с тем, что касательно веры и религии воззрения наши отличны».
Увы, «права человека», поднятые на щит в эпоху Просвещения, соседствовали с продолжающейся дискриминацией еврейского населения. Острой болью отзывалось это неизбывное унижение в душе философа, чей разум вознесся на высоту, с которой все человечество виделось единоправным и равнодостойным. «Я принадлежу к угнетенному народу, - писал он в том же послании Лафатеру, - коему приходится выпрашивать у государства защиту и приют, и нигде не могу я обрести их, если их них не сопровождают всем ведомые ограничения. Свободы, позволительные всем людям, единоверцы мои добровольно с себя слагают и счастливы лишь тем, что терпят их и берут под защиту. ... Даже по законам собственного Вашего родного города обрезанному товарищу Вашему воспрещается приехать к Вам в Цюрих». Чем дальше, тем больше Мендельсона одолевали сомнения в способности Просвещения положить конец предрассудкам и суевериям. Иногда какие-нибудь добрые вести порождали в нем восторженный оптимизм, который вскоре сменялся депрессией на грани отчаяния. В одном частном письме он признавался, что «утратил способность к философским чтениям и, как результат, главную долю моего счастья»,
Недобрые предчувствия, обуревавшие Мендельсона, нашли отражение в его книге «Иерусалим, или О религиозной власти в иудаизме» (1783). Здесь была и полемика с такими традиционными прерогативами раввината, как право исключения из общины («Читатель!.. Взгляни, не найдешь ли ты больше от истинной религии среди тех, кто был отлучен, чем среди многочисленных тех, кто их отлучал... Изгнание из церкви несогласного равнозначно запрету больному пойти в аптеку»), и одновременно попытка отстоять и сберечь «истинный иудаизм» в обстановке, когда власти в обмен на снятие большинства дискриминационных ограничений предложили евреям отказ от «отсталых» общинных институтов, своего рода «социальную реабилитацию», предусматривавшую, в частности, получение их детьми образования в немецких школах. «Они жаждут только заманить нас, - подчеркивал он в письме того же года, - чтобы мы перешли на ту сторону. Их шаги навстречу нам притворны, они поднимают ногу, но не передвигают ее. Это способ объединения, который яро изыскивают волки, чтобы стать едиными с овцами, пока у тех не появится желание превратить плоть овечью в плоть волчью...» В равноправии, которым «заманивали» евреев, несгибаемый борец за «мирное сосуществование» религий Мозес Мендельсон провидел ассимиляцию...
Он умер на 57-м году жизни 4 января 1786 года. Из шести переживших его детей четверо приняли крещение.