О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
«Я поклялся себе, что вернусь сюда только как солдат армии освобождения» (1.05.2012)
«Я поклялся себе, что вернусь сюда только как солдат армии освобождения»«Я поклялся себе, что вернусь сюда только как солдат армии освобождения»Лев РОЖАНСКИЙ

Лето 1933-го года в Германии. Двое молодых людей – девушка и ее приятель – путешествуют по живописному району Шпессарт, что в Баварии. Любуются природными красотами, на ночь останавливаются в местных гостиничках, где регистрируют себя, как принято, женою и мужем. Однажды перекусывают в пивнушке, за длинным столом, кроме них, несколько здоровяков, по всей видимости, лесорубов, которые, опрокидывая кружку за кружкой, горланят песни. Поют и припевают: «Вот пустить бы кровь еврею, все и станет хорошо!» Тут парень вскидывается и заявляет: «Ну-ка доставайте свои ножи! Я и есть еврей!» Наступает молчание, все присутствующие в шоке. Потом один из гуляк заговаривает: «Я здесь главный, и в этом ваше счастье, иначе вам бы несдобровать. Немедленно уходите с моей территории. Вас проводят до ее границы и убедятся, что вы убрались отсюда». Они покидают это место моральными победителями, но девушка вся дрожит. У нее темные волосы и темные глаза, однако, она христианка. Это последний раз, когда она проводит время со своим возлюбленным Хансом Йонасом перед его эмиграцией в Палестину.
Продолжение:
Данный эпизод взят нами из воспоминаний самого Ханса Йонаса, которые были изданы через десять лет после его смерти. Он вообще-то не собирался их писать, это была инициатива дружившей со знаменитым философом молодой пары, Рахель Саламандер и Стефана Саттлера. Они познакомились в 1983 году во время одного из регулярных, раз в год, приездов профессора и его жены в Германию, потом продолжали встречаться, а в сентябре 1989 года, Йонас поддался уговорам и в течение двух недель рассказывал о своей жизни, ориентируясь на вопросы, которые ему задавали Саламандер и Саттлер. Все это записывалось на магнитофон. «Каждая сессия длилась не более полутора часов. Ханс уже страдал от эмфиземы, но бросать сигареты не хотел. Через определенные отрезки времени он закуривал, хотя благоразумно делал лишь несколько затяжек, затем откладывал сигарету и обрезал обкуренный конец особыми ножничками, которые держал в сигаретной пачке специально для этой цели. Лоре [жена Йонаса] закармливала нас печеньем и чаем либо кофе. Иногда мы позволяли себе глоток бренди из серебряной фляжки, которую Ханс всегда держал при себе. Наши беседы заполнили 33 пленки. Их было бы невозможно превратить в книгу, если бы не его отшлифованный стиль лектора». Тем не менее «Мемуары» вышли в свет по-немецки всего лишь в 2003 году. Английское издание появилось еще позже: Memoirs. By Hans Jonas. Edited and annotated by Christian Wiese. Translated from the German by Krishna Winston / Brandeis University Press, Waltham, Massachusetts. Published by University Press of New England, Hanover and London.
Вырос Ханс Йонас в очень благополучном и состоятельном доме – его отец владел текстильной фабрикой в Мёнхенгладбахе. Семья была вполне ассимилированной, однако тщательно оберегающей свою еврейскую идентичность и по мере возможностей соблюдающей положенные обычаи и праздники. Уже в юном возрасте Ханс взял за правило без промедления реагировать на любые попытки задеть его национальность – отсюда понятно его поведение в ситуации, описанной вначале. Хронологически емко суммировал эти ощущения молодого Йонаса в рецензии на его воспоминания профессор Чикагского университета Дэвид Ниренберг: «В школе он был воплощением “священного террора”, еврейским паладином, которого охватывала слепая ярость при каждом оскорблении в адрес его народа. “Перед моими глазами все буквально чернело, наверно, из-за прилива крови к голове, и, не помня себя, я набрасывался на обидчика”. В те дни его любимым героем, как и у Фрейда, был Ганнибал, “поскольку он был великим ‘семитским’ генералом, который задал ‘арийцам’ хорошую трепку и который показал им, что просто так гонять ‘семитов’ никому не позволяется”. Когда вспыхнула первая мировая война, он был еще слишком юн для того, чтобы воевать за Германию, но не для патриотических мечтаний о чести и великих подвигах. Возросший антисемитизм Веймарской республики подорвал его патриотизм, а победа нацистов разрушила его абсолютно, но мечта о действии не померкла» (журнал The New Republic).
«Мечта о действии» привела Ханса Йонаса, когда он был еще школьником, в довольно малочисленные тогда в Германии ряды сионистов. Правда, в начале 1920-х годов мрачное будущее там еще не просматривалось, тем более в давно укорененной гладбахской еврейской общине; финансовое положение Густава Йонаса было стабильным, равно как и убежденность в том, что его Ханс должен учиться в университете. Ну а если сын захочет стать философом, то пусть это было занятием, сомнительным с точки зрения материального преуспевания, - неважно. Ход его мыслей был унаследован от старой еврейской традиции, согласно которой ученый сын - лучше всего; раньше преуспевающий еврей стремился выдать свою дочь за знатока Талмуда, содержание которого брал на себя: пусть будет мудрецом, а зарабатывать деньги он и так умеет. «Я пользовался его щедростью на полную катушку, - вспоминает Ханс Йонас, - учиться начал в 1921 году, а степень получил только в 1928-м. Так что всего я в германских университетах провел семь лет». Заметим, что материальная поддержка отца пригодилась ему и позднее, в эмиграции.
Йонасу-студенту повезло с учителями-знаменитостями – сначала, во Фрайбурге, он учился у Эдмунда Гуссерля, затем, для занятий иудаикой, переехал в Берлин, где находился единственный в своем роде Институт для изучения иудаизма, в котором преподавал, в частности, Лео Бек – сегодня названный в честь последнего Leo Baeck Institute функционирует в трех странах мира (США, Англии и Израиле). Однако самым модным тогда философом в Германии был один из основоположников экзистенциализма Мартин Хайдеггер, не так давно получивший кафедру в университете воспетого русским классиком Марбурга («Тут жил Мартин Лютер. Там - братья Гримм. / Когтистые крыши. Деревья. Надгробья...» – как известно, Борис Пастернак изучал в здешнем университете опять же философию). Ученики стекались к нему со всей страны, и среди них было много евреев. На взгляд Йонаса, в этом обожании было нечто нездоровое, напоминавшее «отношение паствы к Любавичскому ребе, как будто Хайдеггер был цадиком, раввином-чудотворцем или гуру». Сам он «примкнул» к Хайдеггеру не сразу – сначала его учителем здесь был известнейший теолог Рудольф Бультман, и это под его попечением Йонас стал работать над темами, связанными с гностицизмом, совокупностью мистических учений, сопровождавших развитие христианства на его ранней стадии. Как раз Бультман порекомендовал Хансу писать диссертацию у Хайдеггера, имея в виду вероятное использование методологии последнего для анализа древних идей. Общение между диссертантом и его ментором не отличалось, правда, особой интенсивностью – видимого энтузиазма в отношении изысканий Йонаса Хайдеггер не демонстрировал, ограничиваясь, при редких встречах, лаконичными, пусть и позитивными оценками. Показательно, что, после того как осенью 1928 года диссертация была завершена и представлена Хайдеггеру, тот молчал несколько месяцев – лишь по случайности, когда где-то зимой Йонас натолкнулся на профессора в театре, последний соизволил обронить: «Ваша диссертация превосходна».

У меня сохранилось очень отчетливое воспоминание о том дне, когда я покинул Германию. Это был потрясающе красивый летний день в конце августа, и мои родители и я прогуливались взад и вперед по саду. Все было готово: билеты на поезд и документы были у меня на руках, чемоданы упакованы, все приготовления сделаны, чтобы моя мебель была отправлена в Палестину […] И вот пока мы так ходили по саду – последний раз находясь вместе – мы вдруг, словно по сигналу, разразились совершенно душераздирающими рыданиями […] И тогда я поклялся себе, что вернусь сюда только как солдат армии освобождения. […] Именно потому, что евреев считали мягкотелыми, трусливыми и слабыми, думал я, они могут смыть подобные оскорбления их чести только кровью. […] Когда наконец началась война, то и вопроса не было о том, что я немедленно запишусь добровольцем, хотя я уже и не был больше уверен, что она может быть выиграна. Но в конце концов, думал я, ты ведь погибнешь, сражаясь.

И как не вспомнить тут еще один текст Ханса Йонаса, сорокалетней, по сравнению с вышеприведенным, давности – после 3 сентября 1939 года, когда Англия и Франция объявили войну Германии, он сочинил манифест «Слово к еврейским мужчинам» («я стремился разъяснить, что Палестина была не безопасной гаванью, а напротив, позицией, с которой мы могли бы вступить в борьбу»):

Это наш час, это наша война. Это час, которого мы ждали с отчаянием и надеждой в наших сердцах все эти мертвые годы; это час, дарованный нам, - после того как в беспомощности сносили мы любой позор, любую несправедливость, любое физическое оскорбление и моральное унижение нашего народа, - чтобы посмотреть наконец в глаза нашему смертному врагу, встретить его с оружием в руках и потребовать удовлетворения; это час расплаты, когда мы сможем предъявить претензии на то, что он нам должен; это час, когда мы сможем активно участвовать в уничтожении этого врага для всего мира, который с самого начала был врагом нашим и останется им до самого конца.
Это война, без которой это зло не может быть сокрушено; война, без которой оно бы продолжало распространяться без предела и без меры, истребив в результате всех нас: именно по этой причине это наша война. Первейшее право на эту войну принадлежит нам, первейший долг ее вести - наш. Мы должны включиться в битву, ибо война ведется ради нас. Мы должны вести ее от своего имени, от имени евреев, ибо ее исход должен восстановить честь нашего имени. Наша готовность отдать свои жизни должна быть не меньшей, чем у сыновей тех наций, которые объявили войну гитлеризму. Личное достоинство, национальная честь и политические соображения – все это в равной мере взывают к нашей полной самоотдаче для этой войны. Это наш долг, обязательный для каждого мужчины, достойного так называться.

Конкретной идеей, которую выдвигал Йонас, было создание Еврейского легиона на Западном фронте, составленного из добровольцев со всех стран мира и сражающихся под собственным флагом, хотя бы и в составе армий антигитлеровской коалиции. Поскольку его многостраничный манифест был написан по-немецки, то распространить его удалось лишь среди немногого количества выходцев из Германии, проживавших в Палестине. Но в любом случае следовало разговаривать с представителями английского командования – Йонасу удалось добиться одной такой встречи, но ответ был обескураживающим; «Поступим так, как посчитаем нужным». Французский консул вел себя более приветливо, однако предложил желающим поступать в уже имевшийся во французской армии Иностранный легион. Собственно еврейский руководящий орган в Палестине, Еврейское Агентство, заинтересованности в проекте не выразило: боеспособные евреи, как считалось, были больше нужны здесь, на Святой Земле. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь после поражения Франции – в Палестине начали формироваться части волонтеров, и 37-летний Йонас, признанный годным к военной службе, стал зенитчиком. Послужить ему пришлось в разных местах – от Хайфы, где его батарея прикрывала нефтеочистительные заводы, до Кипра, а после того, как в сентябре 1944 года распряжением Черчилля в составе английской армии появилась Еврейская бригада (Jewish Brigade), и в Италии, Бельгии вплоть до Германии, в которую, как и поклялся ранее, он вернулся «солдатом армии освобождения». Там Ханс Йонас узнал о гибели своей матери в Освенциме. Он демобилизовался в декабре 1945 года, отдав военной службе почти десять лет, учитывая еще и то, что с 1936 года состоял в отрядах «Хаганы», еврейских сил самообороны, защищавшей его cоплеменников от нападений арабов. И вот он снова оказался в Иерусалиме, где его ждала жена Лоре (они поженились в 1943 году). Фактически жизнь предстояло начинать сначала.
И тут для него настала пора судьбоносных решений. Постоянной работы у Йонаса – несмотря на высокую репутацию ученого (он приехал в Еврейский университет, уже имея за плечами вышедшую в 1934 году монографию о гностицизме) и тесную дружбу с такими светилами науки, выходцами из Германии, как, например, Мартин Бубер и Гершом Шолем, – до сих пор не было, все профессорские места были заняты. Наступил 1948-й год, и Йонасы вынуждены были покинуть дом, который они снимали в арабской деревне Исавийя близ Иерусалима. («Дом был очень красивый, с куполообразными потолками и толстенными стенами, совершенно отличный от современных бетонных построек, усыпавших Иерусалим перед войной […] Из нашего окна мы могли видеть холмы Иудеи и даже иногда Мертвое море […] Масличная роща окружала наш дом, и в урожайное время в его тени спал ночной сторож, охранявший ее от воров».) С началом Войны за независимость Йонас как испытанный артиллерист был вновь призван в армию – теперь израильскую. «Рождение нашей дочери Айялы, глубокая неопределенность относительно того, смогу ли я когда-нибудь вернуться к интелеектуальной работе, смерть брата Лоре, который, командуя еврейской боевой частью, погиб у Дженина в июне 1948 года, и боязнь того, что арабы никогда не смирятся с Государством Израиль, – все эти факторы заставили меня серьезно задуматься о нашем положении». И в 1949 году, демобилизовавшись из армии, Ханс Йонас покидает Израиль. Сначала он обосновывается в Канаде, преподает то в одном колледже, то в другом, а впоследствии, в 1955 году, перебирается в США. Здесь, в ньюйорской New School for Social Research, он и провел 21 год, вплоть до ухода на пенсию. Надо сказать, что после его отбытия в Новый Свет иерусалимские друзья наконец выхлопотали для него подобающую его статусу в научном мире профессорскую вакансию. А захочет ли он вернуться, возражали скептики. Но Гершом Шолем был непоколебим – для него Ханс Йонас еще с Германии был воплощением преданности сионизму. Что же ему делать – бросать только-только, в 49 лет (приглашение из Еврейского университета пришло в 1951 году), начавшую складываться научную карьеру, опять погружаться из мирной, спокойной жизни в атмосферу готовой вот-вот вспыхнуть войны, примириться с тем, что в недалеком будущем в нее замарширует его недавно родившийся сын... С тяжелым сердцем Йонас отказался – израильтяне расценили это как предательство, оборвав, причем надолго, всякие с ним контакты. Один Мартин Бубер проявил великодушие: «Другие люди, отвергая подобные предложения, приводят все виды благородных причин, по которым они, к огромному своему сожалению, не могут принять данный пост. А ты просто сказал чистую правду, что совершенно естественно. И ты имел полное право так поступить». Что поделаешь, рука бойца колоть устала...
Через некоторое время научные интересы Ханса Йонаса резко поменялись. До 1960-х годов, указывает уже упоминавшийся нами вначале профессор Дэвид Ниренберг, он был в основном известен своими исследованиями в области гностицизма. «Теперь он становился все более знаменитым как философ жизни – острый критик нигилистических культур современности, которые оказались способны породить Холокост, отец-основатель идеологии в защиту окружающей среды и пионер биологической и медицнской этики». Йонас был убежден, что без философии, которая учит человека, как выстоять в условиях кризиса, человечество кончит тем, что уничтожит всякую возможность продолжения жизни на земле. «Поступайте так, чтобы последствия ваших поступков способствовали постоянству подлинной человеческой жизни» - так сформулировал Ханс Йонас свою этическую позицию, которая распространялась им не только на людей, но и на мир живой природы, также вынужденной отстаивать свою идентичность, эквивалентную человеческой свободе, в условиях непрекращающегося давления на нее. «Знание о нависшем над всеми нами облаке, - сказал Йонас в своей речи на вручении ему Приза мира германских издателей в 1987 году, - парадоксальным образом позволяет нам уловить свет надежды... Этот свет не блистает, как в Утопии, но своим предостережением освещает дорогу перед нами – вместе с верой в свободу и разум. В конце концов, таким образом принцип ответственности присоединяется к принципу надежды – уже не экстравагантной надежды на земной рай, но более скромной – на то, что земля может остаться пригодной для жизни и позволит человеческой расе вести достойное ее существование».