О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
Первые ивритские буквы я узнал из каддиша (7.09.2012)
Лев РОЖАНСКИЙ

Первые ивритские буквы я узнал из каддиша«Я – Ной после потопа!» Услышав такие слова от пациента гериатрической клиники в Гедере, двое посетителей только понимающе переглянулись. Раввины из Тель-Авива, Ицхак-Едидия Франкель и его зять Израиль-Меир Лау, приехали сюда, совершая мицву по отношению к одинокому и многими забытому мастеру литературы идиш, некогда гремевшему по всей диаспоре поэту Ицику Мангеру. В темной комнате, в которую их провели, пахло вином, воздух был затхлым, а человек, спавший на кровати, изможденным и худым, как щепка. Они открыли окно, стало светло, и повеяло свежестью. И тогда он проснулся.
С самого детства, сказал им Мангер, меня волновал вопрос о Ное. Почему этот праведный человек, избранный Б-гом для спасения от потопа, после того как воды схлынули и он сошел на землю, посадил виноградник, напился пьян и лежал в шатре непокрытым? Как мог цадик оказаться пьянчугой? И только сейчас я нашел ответ на свой вопрос, я понял Ноя. Он вошел в ковчег с женой, тремя сыновьями и их женами. Но когда он вернулся и начал искать свой родной городочек, свой штетл, то не нашел ничего. Он хотел заглянуть в штибель в своем околотке, в дом для занятий, в синагогу – ни следа. Где овощная лавка на углу? Где почтальон, где извозчик? Ничегошеньки. Ни дома и ни улицы, ни соселей и ни друзей – ни души. И стер Он все сущее, что на поверхности земли. И, чтобы забыть свое одиночество и свой погибший мир, выпил он от вина и опъянел. Вот и я, словно Ной, продолжал слабым голосом Мангер. Где Варшава? Где Налевка с ее еврейской мишпохой? И он стал перечислять хасидские общины и синагоги Варшавы, раввинов, которых знал, членов их семей... «От всех них никого не осталось. На весь мир я один. Уж извините меня, рабби Франкель, что я иногда выпиваю, чтобы забыть эти ужасы...».
Продолжение:
...Мое первое воспоминание детства – это отец в ожидании депортации на площади у Большой синагоги в нашем городе Петркове, в Польше, - так начинает свою книгу «Из глубин» Израиль-Меир Лау (Out of the Depths: The Story of a Child of Buchenwald Who Returned Home at Last. By Chief Rabbi Israel Meir Lau. Translated from the Hebrew by Jessica Setbon and Shira Leibowitz Schmidt / OU Press and Sterling, New York). Осень 1942 года. Мне пять лет, я совсем маленький и перепуганный. Я напрягаю шею, чтобы не терять отца из виду. Вот его внушительная борода, черный раввинский сюртук, евреи на площади уже разделены, мужчины выстроены с одной стороны, женщины и дети с другой. Но тут к отцу приближается гестаповец, вытягивает из-за спину резиновую дубинку и начинает изо всех сил бить его ею по спине. От неожиданности он сначала спотыкается, но удерживается на ногах, а потом выпрямляется и так и стоит, невероятным усилием воли подавляя боль, чтобы не упасть перед немцем. Отец знал, что если он не выстоит, то и дух всей паствы его будет сломлен, а допустить этого он не хотел. Со следующего дня из Петркова начали уходить поезда в Треблинку – всего отсюда были депортированы 28 тысяч местных евреев, в том числе их раввин Моше Хаим Лау и его средний сын Шмуэль.
По невероятному совпадению, в котором автор усматривает не иначе как Б-жий промысел, поезд с его родными прибыл в Треблинку одновременно с другим, набитым обреченными на гибель евреями из чехословацкого городка Прешов – там, где 8 лет назад служил раввином Моше Хаим Лау. Один юноша, которому после удалось бежать, рассказал, что произошло далее на перроне: ребе произнес перед смертниками слово перед казнью. Сначала он напомнил им сказанное рабби Акивой, одним из Десяти мучеников Израилевых. Когда римляне терзали тело Акивы железными гребнями, ученики спросили, как может он терпеть эту пытку. В молитве «Слушай, Израиль!», отвечал Акива, говорится: люби Б-га всею душой. Я никак не мог понять – почему «всею душой», но теперь понимаю – это значит: люби своего Б-га, даже если он забирает у тебя душу. И потом он скончался, восхваляя Б-га. Вот и рабби Моше Хаим Лау призвал евреев повторять за ним слова последней в их жизни молитвы, утверждающей перед лицом смерти непоколебимую веру в Него Единственного. Так до самого конца исполнял он свой пастырский долг.
Очередь в душегубки для других членов семьи рабби Лау настала в ноябре 1944 года. Фронт приближался, и гитлеровцы приступили к ликвидации гетто в Петркове. И опять вокзальный перрон, и вновь женщины с детьми – реббецин Лау с Лулеком (так называли дома Израиля-Меира) – с одной стороны, а мужчины, в том числе и старший сын, 18-летний Нафтали (Тулек) – с другой. Подкатывают поезда, немцы начинают гнать свои жертвы к вагонам, и тут «моя мама, - пишет рабби Лау-младший, - осознала, что означает это разделение. Через мгновение я бы уже вошел вместе с ней в вагон, и она приняла немедленное решение». За плечами у меня висела большая пуховая подушка, которую сшила для меня мама, - поскольку я был очень маленьким, она могла служить мне одеялом. «Мама уперлась мне в спину обеими руками и изо всех сил толкнула к мужчинам. Я даже не понял, что произошло. Я только услышал, как она крикнула: “Тулек, возьми Лулека! До свиданья, Тулек, до свиданья, Лулек!”, и больше я ее никогда не видел». Только после войны сыновья узнали, что их мама Хая Лау погибла в концлагере Равенсбрюк.
В январе 1945 года они сами были в концлагере в Ченстохове – солидная взятка (еще в гетто мать упросила тамошнего зубного врача под видом пломбы вмонтировать в зуб Нафтали бриллиант) позволила Лулеку отсиживаться в бараке, когда его брата уводили на работу. Но пришла пора очередного переезда, и, казалось, что на сей раз расставание неизбежно – уже на платформе перед посадкой охранник увидел Лулека среди мужчин и оттащил его к женщинам с детьми. Поезд тронулся, но вскоре у Нафтали возникла идея: вместе с двумя товарищами они докрутили дверную ручку до того, что двери вагона открылись. Дождавшись первой остановки, Нафтали выскочил наружу, добрался под составом к соседнему вагону, подтянулся к дверям и стал стучать в них и выкрикивать имя брата. Никто не откликнулся, и паровозный свисток заставил его вернуться в свой вагон. Он повторил это на следующей остановке – то же самое. И так несколько раз. Лишь добравшись до седьмого вагона, Нафтали услышал знакомый голосок. Гвоздем он открыл двери, схватил Лулека с его пуховой подушкой и был таков. «Я помню, - рассказывает рабби Израиль-Меир Лау, - его самообладание и здравый смысл: за секунду перед тем, как втиснуться в свой вагон, он зачерпнул шапкой снега, чтобы мы могли попить чистой воды, когда он растает». Через несколько часов после этого чудесного воссоединения вагон с женщинами и детьми был отцеплен, и куда он дальше делся, автор книги не знает. А братьев Лау ждал теперь Бухенвальд.
Как остался в живых Лулек, семи с половиной лет от роду, там, где держали только пригодных к работе мужчин, где люди каждодневно балансировали на грани смерти? Цитата из воспоминаний: «Когда я думаю о моем детстве во время войны, я не перестаю удивляться цепочке чудес, которые испытал, и говорю себе, что ничего не происходит случайно и что во всем присутствует рука Божественного Провидения». И в самом деле: сначала малыш спасся во время вакцинации, когда чешский врач-заключенный украдкой выплеснул из шприца половину содержимого, ибо полная доза убила бы его на месте; потом тот же доктор спорол с робы умершего поляка букву Р (Polish) и прикрепил ее на одежду мальчика (у Лулека были светлые волосы), после чего он попал в нееврейский барак (Нафтали остался с единоверцами, и они с братом, когда могли, встречались у разделявшего их забора из колючей проволоки), и там над ним «взял шефство» русский военнопленный Федор из Ростова. «Он воровал картошку, чтобы сделать мне горячий суп. Он повыдирал нитки из старого, в заплатах, свитера и самодельныи крючком связал мне пару меховых наушников. Немцы по ночам выгоняли нас на марши и переклички – при этом шапки было положено снимать. ... Я ясно помню, как много раз стоял в строю с защищенными ушами и чувствовал себя благословенным». (Фамилию своего спасителя Израиль-Меир Лау узнал только в июне 2008 года, после того как в гестаповских архивах была обнаружена запись о русском офицере, который оберегал еврейского мальчика. Выяснилось, что сам он уже скончался, но две его дочери живы. Они были приглашены в Израиль, где им вручили медаль «Праведника народов мира» в память о их отце Федоре Михайличенко).
...Капеллан Третьей Армии рабби Хершель Шехтер проехал на джипе через распахнутые ворота Бухенвальда и затормозил. Груда тел преграждала ему дорогу, по ним струилась кровь, кто-то еще стонал. Оказалось, что, когда узники, увидев кружившие над лагерем американские самолеты, бросились наружу встречать освободителей, еще остававшиеся в нем охранники открыли огонь. Шехтер подошел к мертвым и умиравшим, и вдруг ему показалось, что на него смотрят два открытых, живых глаза. От неожиданности он даже вытащил пистолет. «Я не шевелился, - вспоминает Израиль-Меир Лау. – Но он знал, что в этом месте любое дитя может быть только еврейским. Поэтому он спрятал пистолет в кобуру, потом обеими руками ухватил меня, обнял по-отцовски и поднял. Затем он спросил меня на идиш с густым американским акцентом: “Мальчик, сколько тебе лет?’ Я увидел, что у него из глаз текут слезы. Однако по привычке я ответил осторожно: “Какое это имеет значение? Все равно я старше тебя”. Сквозь слезы он улыбнулся и спросил: “Почему ты думаешь, что ты старше меня?” Я, не раздумывая, ответил: “Потому что ты смеешься и плачешь, как ребенок, а я уже давно не смеялся. И я больше не могу плакать. Так кто же из нас старше?”…
...Первые ивритские буквы я узнал из кадиша. Я не понимал ни слова из того, что я повторял за братом, но очертания согласных и гласных впечатались в мою зрительную память. Я помню, как придумывал для них памятки: yod - самая маленькая, tav - квадратная, как дом, принимающий гостей. Gimel – животное, которое идет, наклонившись вперед, словно обремененное грузом, похожее на жирафа или верблюда. Но из всех букв мне больше всего нравилась lamed – длинная вертикальная шея поддерживала ее прямую стать... Кадиш, которые читали Нафтали и Лулек, был по их матери – они только что узнали, что ее больше нет в живых, Дети Бухенвальда сейчас находились в пересыльном лагере во Франции – они ехали в Эрец.
Первое впечатление на Земле Обетованной – арабские докеры с широченными штанами, подобных которым Лулек никогда не видел. Что это за штаны, спросил он у кого-то из пассажиров парохода, который привез в Хайфу первую группу переживших Холокост. Это не евреи, сказали ему, это арабы. Они воруют маленьких детей и прячут их в свои штаны. А потом приносят на рынок и продают как своих рабов. Услышав такое, Лулек перепугался до смерти. Он вцепился в брата и завопил: «Ты меня зачем сюда привез? Не моя это страна! Не хочу я здесь быть! Не хочу, чтобы меня спрятали в штанах у этих людей и потом продали. Я еду назад!» Тут подошел момент сходить с парохода на берег. Лулек кричал и упирался. Наконец его снесли вниз на руках. Шалом алейхем, приветствовали пассажиров толпы собравшихся, но вооруженные английские солдаты, стоявшие на причали, никого к ним не подпускали; более того, всех отвели в большущий ангар и стали досматривать – слишком знакомая процедура... А тут еще один из двух мешков, что везли с собой Нафтали и Лулек, затерялся куда-то. Не теряя времени, Нафтали вручил братишке игрушечное ружьецо, которое тому подарил американский солдат, и велел караулить оставшийся мешок и никуда не уходить. Репортеры, крутившиеся рядом, тут же сделали фотографию, которая сегодня хранится в Мемориале Холокоста Яд-Вашем: маленький мальчик, с ружьем на плече, с неулыбчивым, серьезным лицом стоит на страже, а на земле лежит мешок.
В 1954 году с автором книги «Из глубин» произошло событие, ставшее для него судьбоносным, – он шел как-то с рабби Шломо Залманом Ауэрбахом, в ешиве которого учился, и тут – дальше цитата – «тот внезапно остановился – и осветил мой путь в жизни, дав направление моему будущему». О чем же был этот разговор? Сначала об отце юноши - какой это был уникальный человек, выдающийся знаток Торы, потрясающий оратор. Один рассказ следовал за другим, а в заключение рабби сказал: «Послушай, Израиль-Меир! Всегда, если происходит нечто, когда положено сказать псалом, - будь то арабский теракт или чья-то болезнь, - то мы просим тебя взойти к ковчегу в синагоге и произнести псалмы, и повторяем их за тобой, стих за стихом, и на меня словно снисходит откровение. А ведь я знаю все стихи наизусть. Что-то в том, как ты делаешь это, захватывает слушателей». И далее старый учитель подвел итог своим размышлениям: «Б-г подарил тебе силу слова. Твоя миссия в жизни – идти по стопам отца. Не должно пренебрегать дарами Б-жьими, нельзя поворачиваться к Нему спиной. Не знаю, это ли ухватило тебя за волосы и выдернуло из горы пепла в Европе. Не мне тщиться уразуметь помыслы Властелина Вселенной. Но одно мне ясно: ты должен посвятить себя занятиям, с тем чтобы, когда придет время, уже ты созывал звонком учеников и чтобы он был слышен далеко». В 1993 году Израиль-Меир Лау стал главным ашкеназским раввином Государства Израиль.
В своей книге рабби Лау замечает, что до процесса над Эйхманом он мало кому рассказывал в Израиле о том, что пережил во время Холокоста, - и вообще это страшное время было окружено в стране, по его словам, «глубоким молчанием». Почему? Сами бывшие узники лагерей смерти не хотели бередить свои раны, другие стыдились того, что произошло с ними, а третьи считали, что нельзя обременять детей болью их родителей. Что же касается тех евреев, кто уже жил в Эрец, то они вообще ничего слушать не хотели. В молодом, только рождавшемся государстве идеологией народа был беззаветный героизм, доблесть бесстрашных, непокорных воителей. И как прозвали они бывших лагерников – «кусками мыла»! Когда я уже служил главным раввином, пишет Израиль-Меир Лау, мне однажды позвонил спикер Кнессета Дов Шилански (сам прошедший Дахау) и попросил исправить текст молитвы в память о погибших. Дело в том, что в ней была фраза «мученики Холокоста, которые шли, как овцы на бойню». Лау согласился, и сравнение было вычеркнуто. Возможно, он думал о своем брате Нафтали, который, совершив алию, стал подпольно проходить военную подготовку в отрядах «Хаганы». А возможно, он вспомнил рассказы Хаима Ласкова, батальонного командира во время боев за Латрун в ходе Войны за независимость (и впоследствии начальника генштаба израильской армии). Сотни оставшихся в живых европейских евреев, нелегально доставленных в Эрец в обход английской блокады и не успевших еще даже получить израильские удостоверения личности, были брошены на штурм арабских укреплений и сложили головы за свою истинную родину. У них даже не было воинских документов или солдатских номеров – только выжженные нацистами номера на теле. И, говоря о них, своих павших товарищах, Ласков переходит на древний язык Торы: «Быстрее орлов, сильнее львов они были».
Я сам, признается рабби Лау, не могу служить примером борьбы за новую жизнь, потому что мое будущее определялось другими. Я приехал в Эрец, когда мне было восемь лет. На немногих фотографиях моего детства я вижу ребенка, который почти всегда улыбается. Мои воспоминания о религиозной школе в Кирьят-Шмуэль, возде дома моих тети и дяди, заполнены игрой в камушки – розовые шарики радости. Я начал принимать решения за себя только в тринадцать лет и два месяца, когда переехал в ешиву в Иерусалим. До этого мой мир формировался другими, и мне было легче, чем пережившим Холокост взрослым.
И все же, осмелимся возразить, автор здесь не вполне точен. Ибо решать за себя ему пришлось уже в раннем возрасте. В трудовом лагере в Ченстохове комендант лагеря высмотрел-таки однажды крохотулю Лулека и разразился руганью, дескать, кому здесь нужны эти недоноски, только еду переводят. И тогда шестилетний Израиль-Меир произнес в лицо немцу свою первую в жизни речь. «Почему комендант говорит о нас такие вещи? Почему мы бесполезны? Я на стеклянной фабрике в Петркове двенадцать часов в день возил тележку, где было шестьдесят бутылок воды, между стеклодувных печей – у самого огня, туда и назад, туда и назад. Наполнить бутылки, забрать пустые, опять наполнить. И это было почти год назад. Сейчас я старше и могу делать больше. И я, самый младший, и мои друзья, которые старше меня, мы тоже имеем право жить». Даже если просто представить себе эту сцену, по коже идет мороз.