О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
«Я хочу сразу открыто заявить, что я – еврей...» (27.09.2012)
«Я хочу сразу открыто заявить, что я – еврей...»Лев РОЖАНСКИЙ

«“Слушай, о Израиль!” – это короткая статья, представляющая собой лобовую атаку на евреев Германии за неспособность полностью ассимилироваться, проживание “в полудобровольном, невидимом гетто” и существование в качестве “инородного организма» в теле германской нации, “азиатской орды на земле марки Бранденбург...” Эссе открывается признанием в стиле, который позднее станет характерным для Ратенау: “Я хочу сразу открыто заявить, что я – еврей”, – пишет он и затем провокационно добавляет: “Надо ли оправдываться за то, что я пишу не в духе защиты евреев?” ... И действительно, иногда он звучит здесь как полноценный антисемит. В длинных пассажах оплакивает он тот факт, что евреи выглядят “пугающе одинаковыми”, описывает их “восточно-средиземноморскую внешность”, их “неатлетичное, нескладное сложение”, их “беспорядочную и летаргическую манеру”, лезет с мелкими советами о том, как они должны одеваться и вести себя, чтобы они могли добиться “полной адаптации ... к представлениям неевреев”, чтобы стать истинными “евреями с германским характером и образованием”. Необходимо не меньшее, чем полная метаморфоза, заявляет он. Ни какие бы то ни было попытки самозащиты, ни слезные призывы к помощи властей не излечат широко распространенную антипатию, которую нееевреи чувствуют к евреям».
«Я хочу сразу открыто заявить, что я – еврей...»Эта большущая цитата, еще и сама набитая цитатами, взята из книги «Вальтер Ратенау», которую написала профессор-эмеритa (почетный профессор) Тель-Авивского университета и специалист по истории Германии Шуламит Волков (Walther Ratenau: Weimar’s Fallen Statesman. By Shulamit Volkov / Yale University Press, New Haven and London). На момент опубликования его скандального опуса будущему министру иностранных дел Веймарской республики было 30 лет (он родился 29 сентября 1867 года), он получил техническое образование, успел поработать (в Нойхаузене, Швейцария, на электрохимическом предприятии), а также послужить на добровольной основе в армейском резерве. Он с юности был одарен разными талантами, в том числе превосходно рисовал – и в зрелом возрасте занятия живописью были его отдыхом – и чем дальше, чем больше занимался литературным трудом. При этом еще молодым человеком Вальтер Ратенау приобщился к самому крупному бизнесу, видным представителем которого был его отец, основатель AEG, ведущей немецкой компании в области электротехники, - и с неизбежностью занял в итоге место в ее правлении. Ратенау быстро оброс важными деловыми и государственными связями, набрался международного опыта, но и светская жизнь влекла его. Художники, артисты, писатели стали привычными членами его круга общения. Был среди них, в частности, журналист Максимилиан Харден, привлекший к сотрудничеству в своем журнале Die Zukunft (Будущее) таких европейских звезд, как Габриэле д’Аннунцио, Анатоль Франс, Морис Метерлинк, - Харден на долгие годы стал близким другом Ратенау и публикатором его сочинений. Все это возвращает нас к вопросу – как укладываются в образ успешного германско-еврейского предпринимателя и интеллектуала изложенные выше идеи, которые Вальтер Ратенау развивал в дебюте своего творчества?
Продолжение:
Происшедшее в 1871 году под водительством Бисмарка объединение Германии открыло дорогу к ее экономическому расцвету, в котором немалую роль играли немецкие евреи. Равенство в правах они получили еще ранее, однако возможности в едином государстве были куда шире. Однако, добившись блестящих успехов в продвижении на высшие позиции в промышленности, торговле, финансовом секторе, заняв заметные места в университетском истэблишменте и в различных областях культуры, выходцы из еврейской среды встречались с неприступными преградами в сферах, зарезервированных для себя немецкой аристократией, - армии и правительственном аппарате. Соответственно немецкий высший свет также не привечал еврейских нуворишей. Психологически средний немец рассчитывал, что евреи, получив эмансипацию, в свою очередь должны сделать шаги навстречу принявшему их христианскому миру, т.е. сменить веру. В некоторых случаях так и происходило (тот же Харден, друг Ратенау, до крещения и принятия псевдонима прозывался Феликс Эрнст Витковски). Сам Ратенау обращение в христианство отвергал – «даже если половина племени Израилева сменит веру, - писал он, - это не даст ничего, кроме бешеного антисемитизма против выкрестов». Он ратовал, можно сказать, за смену внутреннего содержания, отличавшего еврейство от немцев, за усвоение всего, что можно, из немецкой культуры, чтобы она стала полностью своей для его соплеменников. Сталкивался ли он сам с дискриминацией? Да, когда он добровольцем проходил армейскую подготовку, то надеялся на получение офицерского звания – в этом ему было отказано. «В ранние годы у каждого немецкого еврея, - писал впоследствии Ратенау, - наступает болезненный момент, который никогда не забывается... когда он впервые узнает, что вошел в мир как гражданин второго класса и что никакое количество таланта и заслуг не избавит его от этого статуса». Собственное еврейство было мучительной проблемой для Ратенау, как эмоционально, так и интеллектуально, говорит Шуламит Волков, и он боролся с нею страстно, даже агрессивно. «Он разрывался между гордостью собой и ненавистью к себе, - не такая уж необычная комбинация, - и от него потребуется по меньшей мере десятилетие, чтобы он по крайней мере начал разбираться с этой путаницей».
В самом деле, эссе «Государство и иудаизм», появившееся из-под пера Ратенау в 1911 году, зафиксировало очевидные изменения в его взглядах. К тому времени он достиг еще больших высот как в бизнесе (он заседал в правлениях 36 немецких и 21 иностранных компаний), так и в общественном положении (среди близких к нему людей значились крупнейшие политики страны, в том числе канцлер фон Бетман-Гольвег, мог он похвалиться и личным знакомством с кайзером и вообще был одним из наиболее узнававемых деятелей предвоенной Германии). Для артистического и художественного мира своего рода брендом этого изощренного и плодовитого публициста стала его вилла в городке Бад-Фрайенвальде, обставленная мебелью в стиле позднего барокко и прусского классицизма, украшенная картинами и прочей дорогой утварью; позитивное впечатление эта роскошь производила не на всех, как, впрочем, и морально-политические сочинения ее владельца. Правды ради, нельзя не отметить, что в отношении к Ратенау немецкой богемы определенно ощущался неприязненный юдофобский душок. Почему этот богач-промышленник печется об отверженных? Почему этот делец рядится в тогу философа? Почему этот еврей раздувает добродетели германства?
Но, между прочим, прежней идеализации германского дворянства в новом сочинении Ратенау уже не было. Это как раз ведомое им государство, говорит он, сдерживает развитие страны, создавая препоны для талантливых людей, это оно своей реакционной политикой дискриминирует тех же евреев, требуя от них одновременно безусловной лояльности и патриотизма. Увы, время для полного равенства еще не пришло, и если ничего не остается, как ждать пока «Бог не выправит положение», то и он, Ратенау, будет терпелив, а пока что постарается делать все как можно лучше в тех областях, которые ему открыты. А что касается своих еврейских собратьев, то Ратенау не скрывает, что защищает он лишь тех из них, кто расстался со своим наследием, побуждает их продолжать работать над «улучшением самих себя» и соревноваться с христианскими соотечественниками в добродетельности, равно как и служить своей стране «с удвоенной любовью». Наряду с таким реверансом фатерлянду Ратенау все же упорно выступает против перемены веры – христианские моральные заповеди универсальны и приемлемы, но зачем образованным и просвещенным евреям принимать «мифологическую догму»? Лично для него обращение – это вопрос принципа. Он не будет притворяться, что верит в невероятное, и не будет совершать акт принятия веры ради материальных преимуществ. Шуламит Волков пишет: «Для Вальтера Ратенау сохранение еврейства при восхождении на самый верх социальной лестницы было изначально делом чести. Но он сделал большее. В отличие от многих ассимилированных евреев Ратенау считал обязательным, чтобы его еврейство было известно всем... Несмотря на презрение, которое он нередко выказывал по отношению к другим евреям, иногда даже собственным родственникам, он не скрывал свое еврейское происхождение, следил за тем, чтобы все его друзья и корреспонденты знали об этом... Он неоднократно воевал сам с собой, чтобы выстроить сложную идентичность немецкого еврея, которая была бы для него и правдивой, и достойной, и это всегда оставалось главной темой его жизни».
Брошюра «Новое общество», фактически поменявшая местами немцев и евреев в публицистике Ратенау, была издана в 1919 году. Евреи, которых он двадцатилетием назад огульно разносил, теперь удостаиваются прочувствованных похвал: «Тот факт, что, несмотря на малое свое количество, они произвели больше изменяющих мир гениев, чем все прочие нации, взятые вместе, ... не предотвратил объявление их абсолютно неспособными к творческой деятельности». Немцы в свою очередь получили от него по полной программе. Характер и волю они подменяют дисциплиной, а на месте идей и духовности мы видим «жестокую, тупую общность корыстных людей, жаждущих власти, представляющих себя Германией, хотя являются ей прямою противоположностью». Опять его негодование обрушивается на аристократию, в то время как немецкая масса продолжает пребывать в состоянии «детской пассивности», кротости и послушания. Германия должна наконец достигнуть зрелости, она обязана по-новому себя определить, чтобы ее бытие обрело новое значение и вышло на новую дорогу. Но ни так называемый «национальный гений», ни расовое превосходство не помогут ей в этом. Только совершенствование духа, вещает Ратенау, поможет нам «образовать новый народ», сплоченный на основе культуры...
Все это писалось после войны. Когда она началась, Ратенау в частном послании признавался: «Я верю в победу, но я боюсь конца». Как патриот, он предложил свои услуги государству, ссылаясь на свои знания иностранных языков и многолетний деловой опыт. Так он оказался во главе новообразованного отдела сырьевых ресурсов военного министерства, где за восемь месяцев (потом он вышел в отставку) создал разветвленную и дееспособную структуру для снабжения оборонной инфраструктуры необходимым сырьем. С одной стороны, он несомненно ощущал удовлетворение от полезности своих усилий, но с другой, подверженный, как всегда, самоедской рефлексии, терзал себя укорами и сомнениями. «Если я прислушиваюсь к своему внутреннему существу, - говорил он в одном дружеском письме, - то знаю, что своими делами я превращаю себя в инструмент процесса, посредством какового способствую низвержению богов, которым до августа 1914 года молился мир; этому миру я принадлежу, и именно ему обязан тем, кем я стал, - индивидуалистом». «С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой», как сказал русский поэт, и как раз таким был Вальтер Ратенау. Личное одиночество рождало у него тягу к обмену мнениями, поиску единомышленников и конфидентов, и это было сильнейшей мотивацией его общественной активности, в частности, неиссякавшему потоку публикаций на разные темы, рождавшему, среди всего прочего, обратную связь, как водится, неоднозначную по характеру.
Был среди корреспондентов Ратенау, например, некто Вильгельм Шванер, публицист националистического толка, по обыкновению вешавший всех собак за беды Германии на евреев. Но в сочинениях одного такого еврея Шванер нашел созвучные ему мотивы – разве не мечтал опять же сам Ратенау о величии Германии? – и с энтузиазмом «бросился на шею» новообретенному другу. Одну из встреч между ними Шванер описывал в таких словах: «Долго после полуночи сидели мы вдвоем на берегу Одера, разговаривая о школе и молодости, о народе и религии, о жизни и смерти, о небе и земле. Даже после часа ночи отдых был нам не нужен, и мы продолжали лежать с открытыми глазами, пока солнце не окликнуло нас...». Задушевным другом была для Ратенау его, можно сказать, неспетая песня – Лили Дойч, жена видного промышленника, который, по неудобному совпадению, являлся одним из руководителей AEG. Именно ей он адресовал свои самые сокровенные думы, в которых выступают все сложности его непростой натуры: «Я нахожусь во власти сил, которые контролируют мою жизнь, вне зависимости от того, ведут ли они меня к Добру или Злу, либо подшучивая, или всерьез. Мне кажется, будто нет ничего, что бы я мог делать по своему желанию, будто мною кто-то управляет – мягко, если я поддаюсь, и грубо, если противлюсь». Вместе с тем постоянное засвечивание Ратенау, с его призывами и назиданиями, на политической авансцене Германии в условиях экономического и морального кризиса вызывали и раздражение, и отповеди, да и во все возрастающем количестве антисемитские выпады. С язвительной ясностью выразил эту реакцию в своем письме к нему Хайнгих Целлнер, директор государственной химической лаборатории в Берлине. «Вы хотите быть ментором для немецкого народа, вы проповедуете моральность, этику и самопожертвование... Как это все увязывается с тем фактом, что вы обладаете миллионами и миллионами, восседаете во многих наблюдательных советах и без особых усилий и достижений кладете в карман прибыль за прибылью? ... Да вы можете хотя бы представить себе, с какими чувствами мы читаем ваши книги и статьи?... Если вы желаете произвести на нас впечатление, то откажитесь от большей части своего состояния! Только тогда я буду готов я смогу уступить вам право улучшать наш народ, меня самого включительно».
В июне 1921 года свершилось то, о чем Вальтер Ратенау мечтал всеми фибрами своей души, – он, еврей, стал членом правительства Германии и был поставлен во главе министерства иностранных дел. Его задачи казались непосильными – пересмотреть наложенные на Германию репарации и улучшить отношения с ее победителями, странами Антанты. Но кризис уже набрал силу, и нечему удивляться, что именно Ратенау стал главным объектом нападок и ненависти. Вот полные отчаяния строки из его письма к Лили Дойч: «Что может сделать один человек против этого закоснелого мира, с врагами за спиной и пониманием собственных ограничений и слабостей?». Многие уже открыто угрожали ему смертью. В апреле 1922 года, незадолго до покушения, Ратенау посетили лидер Германской сионистской организации Курт Блюменфельд и Альберт Эйнштейн. В конце пятичасовой беседы гости сподобились наконец высказать министру свое мнение о том, что, будучи евреем, он не должен представлять внешнюю политику немецкой нации. Ратенау не согласился и даже сравнил себя с Дизраэли, но с плохой претензией на шутку заметил: «Разумеется, я предпочел бы лучше сидеть на Даунинг-стрит, чем на Вильгельм-штрассе».
24 июня 1922 года Вальтер Ратенау был убит. Похоже, он и сам ощущал, что жить ему осталось недолго, и даже смирился с этим: отказался от полагавшейся ему полицейской охраны и ездил – чтобы облегчить задачу убийцам?! – в открытой машине. На одно из предупреждений об опасности он ответил, опять же полушутя, так: «Если мое мертвое тело станет камнем в мосту, ведущем к взаимопониманию с Франицей, тогда моя жизнь будет прожита не зря, а труд в качестве министра иностранных дел окажется успешным».