О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
Еврейский книжный мир (15.02.2013)
Лев РОЖАНСКИЙ

Еврейское книжное обозрение

Еврейский книжный мирThe Believers. By Zoё Heller / Harper. An Imprint of HarperCollinsPublishers,
New York
Ди. Джи. Майерс, литературный обозреватель журнала Commentary, отметился в своем блоге небольшой заметкой, посвященной книгам, в которых рассказывается о переходе в другую веру. В частности, обращаясь к теме обращения в иудаизм, Майерс упоминает хрестоматийный уже роман Бернарда Маламуда «Помощник» (1957), а вот среди произведений последних лет он с уверенностью указывает на «поразительный и недооцененный» роман Зои Хеллер «Верующие» как на единственное и наилучшее описание еврейского «возвращения».
Продолжение:
...Талмуд рассказывает, что, когда дитя находится во чреве матери, ангел учит его Торе. Перед самым рождением он легонько касается губ ребенка, и тот забывает все, что знал. Вот почему если мы видим, что наш ребенок без труда усваивает Тору, то говорим, что его губ коснулся ангел...
Роза Литвинов несмело улыбается. Кэрол из Еврейского центра обучения для женщин только что польстила ей, сказав ей, что она такая умница, наверное, ее губ коснулся ангел. Что это значит, Роза еще не знала, пришлось объяснять.
В тридцать лет Роза оказалась на духовном распутье. Выросшая в семье еврейского леворадикального адвоката, она окормлялась идеями Маркса и Ленина, Кастро и «Черных пантер». Практический же опыт социалистического строительства Роза получила на Острове Свободы, где провела четыре года. В результате революционные принципы приказали долго жить, и из авангарда истории, в котором она виделась себе чем-то наподобие мускулистых девиц советской конструктивистской живописи, Роза вернулась в родной Нью-Йорк, в «презренные ряды буржуазного либерализма». Здесь ее местом работы стал общинный центр для девочек в Гарлеме, где она, белая женщина, искупает свою вину за неблагополучие чернокожих. Но вот однажды декабрьским утром в субботу она видит, как двое мужчин в черных шляпах входят в здание, на котором написано Ahavat Israel Shul. Ей становится любопытно – никогда ведь раньше не доводилось бывать в ортодоксальной синагоге, - и она тоже входит. Ну как может сторонний человек, не имеющий ни малейшего понятия о религии, воспринимать происходящее?.. Ясное дело, она усаживается среди мужчин, ее выпроваживают на галерею к женщинам, последние все раскачиваются в молитве, смысл которой (в сиддуре нет английского перевода) для нее закрыт, тогда она оглядывается вокруг, все кажется ей старомодным, неопрятным, изношенным. И все-таки, все-таки ей импонирует странная смесь формализма и будничности, то, как естественно переходили конгреганты от истового моления к непринужденному общению. Ей нравится, как обращаются они со свитком Торы, как танцуют с ним и демонстрируют его, как если бы то был новорожденный младенец. И когда все потом начинают петь молитву, медленную и печальную, то, даже не понимая слов, Роза чувствует, что это ее глубоко трогает, и сама собою к ней приходит мысль: «Ты причастна к этому. Эта песня – твоя песня»...
Но – не так быстро! Не забудем про атеистическую закваску героини «Верующих», да и родители вскипели от негодования. Ее мамашка прилюдно предложила Розе вместо романа с боженькой хорошенько трахнуться с кем-нибудь, желательно с парнем из профсоюза. А Джоэль Литвинов, который все пригласительные открытки на бармицвы имел обыкновение отсылать обратно с припиской «Бога нет», расценил пробудившийся интерес дочери к иудаизму как чуть ли не отцеубийство. Это бред собачий, орал он, я знаю тебя, ты устроена так, что никакие байки тебя не проймут. И доля истины в этом есть – рационализм вновь и вновь встает преградой на каждом шагу, который делает Роза. «В течение последних шести месяцев она открыла в себе сильнейшую близость к иудаизму и ... уже была готова зайти так далеко, как признать, что ее неверие в Бога пошатнулось. Однако ничто из этого даже минимально не подвигло ее отказаться от устриц и бекона или благодарить Бога каждый раз, когда она ходила по нужде. Она никогда не захотела бы жить так, как жила Кэрол – и она никогда бы не увидела смысла в таком образе жизни, как у Кэрол...»
Еще время проходит. Метания Розы, равно как и семейные неурядицы (отец впадает в кому после инсульта, у него обнаруживается незаконнорожденный сын и т.п.), не утихают. Эмоционально, говорит она рабби Рейнману, я все принимаю, но у меня есть интеллектуальные проблемы. Я очень стараюсь. Я прочитала все книги, что вы рекомендовали, и получила огромное удовольствие от наших бесед. Но я до сих пор не уверена, что могу жить свою жизнь так, как живете ее вы. И я не уверена, что я могу верить так, как вы. Он только пожимает плечами. Верить трудно, отвечает он, сомневаться легко. Мы не можем видеть Хашема, нас зачастую отпугивает то, что он кажется равнодушным к земным страданиям, да и наука, похоже, предлагает объяснения почти для всех явлений, которые когда-то казались нам загадочными. Все это представляет огромный вызов для веры. Это особенно относится к таким, как ты, не имеющим наследия, на которое можно было бы опереться. Знаешь, в Талмуде говорится, что «в том месте, где стоит ba’aley teshuvah (вернувшийся еврей), даже те, кто всегда вели себя праведно, стоять не могут». В этом признание того, сколь чрезвычайно труден тот путь, на который ты встала. Но ты не сумеешь двигаться вперед, если будешь топтаться на обочине. Все-таки она снова спрашивает: как же принять веру, если я не совсем уверена? Ты сможешь увериться только после того, как примешь ее...
В конце мы узнаем, что Роза уезжает в Иерусалим учиться в ешиве.

The List. By Martin Fletcher / Thomas Dunne Books. An Imprint of St. Martin Press,
New York

Ноябрь 1945 года в Лондоне. Небольшой дом в пригороде, где живут небогатые лондонцы. В свое время хозяева, Салли и Альберт Барнс, приютили в нем несколько еврейских беженцев из Европы. Те живут очень скромно, перебиваются случайной работой, им едва хватает на арендную плату и пропитание. Не роскошествуют и хозяева, но в этот день они не пожалели денег на пирушку – их сын Эрик приехал на побывку из Палестины, причем отпуск ему дан за отличие – он застрелил еврейского террориста и спас жизнь британского офицера. Вот такая гулянка. Гордая героем-сыном мама побуждает его подробно рассказать, за что он получил медаль, тот чувствует себя неловко – я, говорит он, солдат и исполнял свой долг... Вмешивается один из жильцов по имени Исмаил, каирский араб, обычно не упускающий повода для антисемитских подковырок, - евреи, правда, привыкли к нему и даже не очень возмущаются. Похоже, он и сейчас взялся за свое...
- Евреи, - говорит он, - должны сказать спасибо Гитлеру. – Почему это они сейчас все кинулись в Палестину? Потому что им вдруг понравилась идея жить в жаркой пустыне среди арабов, которые их не хотят? Конечно, нет. А потому как они наконец поняли, что лучше или безопаснее для них не может быть нигде. Так что Гитлер – это новый Моисей...
- Какая чушь!.. - начинает было возмущаться Георг, бывший юрист из Вены. Но Исмаила смутить нелегко.
- А почему Моисей мотался сорок лет по пустыне? Да чтобы дать евреям время забыть свою рабскую психологию, чтобы выросло поколение свободных людей с другими мечтами и желаниями и чтобы они были достаточно сильными для их достижения. А Гитлер что сделал? Он убил миллионы евреев. И заодно убил в них современное рабство, эту идиотскую мыслишку, будто они могут ассимилироваться и беспечно жить среди неевреев. Только теперь до них стало доходить, что в чужом мире у нет нет будущего, что им нужна собственная страна. Так чем Гитлер не Моисей?
Умно, даже слищком, думает про себя Георг. Смотрит на Исмаила, тот, прищурившись, на него. И лишь тогда европейцу открывается истина. Все загадки, которые накопились у него за время знакомства с Исмаилом, одномоментно получили отгадку. Сначала Исмаил вступился за своих сожителей, когда им на улице стали досаждать доморощенные фашисты, - откуда-то на кулаке у этого низкорослого крепыша появился кастет, и не прошло и нескольких секунд, как двое верзил валялись на земле. А потом он вдруг попросил Георга об одолжении – отнести по одному адресу приличных размеров конверт, самому, дескать, надо бежать еще куда-то. Девушка, которой Георг принес посылку, даже спасибо не сказала. Потом, неудобно было отказывать Исмаилу, он отнес ей другой конверт. И вновь такая же невежливость, никакого воспитания... Вдруг первые страницы газет запестрели кошмарными сообщениями о взрывающихся письмах, что были подосланы в британские правительственные учреждения не кем иным, как еврейскими террористами, орудующими в Палестине. Георг сразу припомнил тогда конверты Исмаила, но тут же отогнал подозрения – ему-то зачем такими вещами заниматься, ведь он араб... Вот хитрюга, думает теперь Георг Флейшер, как же я раньше не догадался!..
Фамилию Флейшер носили и родители Мартина Флетчера, известного в Америке тележурналиста, многолетнего корреспондента NBC в Тель-Авиве. Его отец после окончания войны составил список родни, которую он и его жена оставили в Европе и которую только сейчас стали разыскивать, - погибших вычеркивал, против имен нашедшихся ставил птичку. И, раздумывая над тем, как назвать роман о своих родителях, Мартин Флетчер назвал его именно так – «Список». Исторический фон жизни недавних эмигрантов в Англии выдержан с максимальной достоверностью – это, в частности, всплеск антисемитизма под лозунгом выселения еврейских беженцев в те страны, откуда они бежали, и предоставления освобожденного жилья возвращающимся с войны английским солдатам. Но не только. ...Мы возражаем против того, чтобы беженцам давали лицензии открывать магазины и рестораны! ...Мы возражаем против того, чтобы им разрешали носить английские имена! ... Мы возражаем против того, чтобы они превращали частные дома в мастерские! ... Мы возражаем против того, чтобы их было много в медицинской профессии!.. Все то же, вечно чужие, всегда аутсайдеры. «За все шестьдесят лет у моих родителей так и не появилось друзей среди англичан, - сказал Мартин Флетчер в интервью газете The Jewish Week. – Мама не могла даже произнести слово “еврей”, не понизив голос».
Для того чтобы заострить сюжет своего романа, Флетчер включил в него линию борьбы еврейского подполья в Палестине против англичан, вплоть до сорванного покушения группировки «Лехи» на министра иностранных дел Эрнеста Бевина в Лондоне. Благонамеренные эмигранты, жаждущие осесть в Англии и получить ее гражданство, воспринимали все эти новости с тревогой и страхом. Что бы ни было, я буду среди своих, говорит Георгу уезжающий на Землю Обетованную мнимый Исмаил, на самом деле оперативник «Лехи». – Cреди англичан и арабов ты будешь! – А там мы посмотрим. Там-то и будет настоящая драка. А ты думаешь, тебе здесь будет хорошо? Что ты им понравишься, что им вообще евреи нравятся? – Мне все равно, нравятся им евреи или нет. Я хочу быть в безопасности, и здесь я чувствую себя в безопасности. – Твои родители тоже чувствовали себя в безопасности, когда жили в Вене...
Мартин Флетчер, его жена и их трое детей уже много лет живут в Израиле.
What We Talk About When We Talk About Anne Frank. By Nathan Englander / Alfred A. Knopf, New York, 2012
Ах как они веселятся! Кружатся в танце под проливным дождем, хохочут до упаду, счастье прямо брызжет. Майку, хозяину дома, лезет в голову старый анекдот. «Почему хасиды не занимаются сексом стоя? Потому что тогда это будет смешанный танец». Его гости сегодня – хасиды из Израиля. Двадцать с лишним лет назад его жена Деб вместе с Лорен учились в ешиве в Манхэттене. И вот сегодня первая встреча с тех пор. Не удивительно, что они чуть ли не с ума посходили за бутылкой водки. Воспоминания переполняют, секреты выплывают. Оказывается, Деб и Лорен в своей ешиве вовсю курили марихуану. Только выйдя замуж, Деб бросила это дело. Ну а ты, Шош (Лорен теперь зовут Шошана), спрашивает она у подруги, ты когда последний раз курнула? Пауза. Потом ее муж Марк (ныне Ерухам) признается, что они с женой потребляют травку постоянно. Хасиды!!! - визжит Деб. - Вам же нельзя!!! Да это делают в Израиле все,- вразумляет ее Марк. -Там сегодня, как здесь в шестидесятые. Израиль – самая кайфующая страна в мире. Это Голландия, Индия и Таиланд вместе взятые. И тогда Деб спрашивает: Так, может, вы хотите кайфа сейчас? Мы все трое смотрим на нее. Я с удивлением, а те двое прямо с вожделением. Так мы не привезли с собой, - говорит Шошана. А Деб на это: У нас есть травка. Откуда, ты что, - вскидывается ее муж. У нашего сына,- говорит она. Новость, конечно, для него оглушительная: почему ты мне не сказала; а я сама знаю об этом только пятый день. Но теперь важно только то, что 16-летний отпрыск умчал на бейсбол, его запасом можно попользоваться, и Шошана проворно скручивает сигаретки – чего уж там стесняться - из обертки для тампонов.
«Аромат иудаизма пропитывает произведения Энгландера, так же, как запах цимеса заполняет собой дом. Эхо двух Исааков, Башевиса-Зингера и Бабеля, слышно на его страницах, хотя и Гоголь тоже где-то там по соседству», - так, не без витийства, рассуждает о последнем сборнике рассказов Натана Энгландера «О чем мы говорим, когда мы говорим о Анне Франк» рецензент газеты The New York Times Стэйси Шиф. Творческая карьера 42-летнего американского еврейского писателя началась в 1999 году – первый же сборник рассказов вывел его на литературную авансцену и был отмечен специальным призом, PEN/Malamud Award. Затем последовали еще рассказы, роман и нынешняя книга, за который писатель в 2012 году получил уже международную премию – Frank O’Connor International Short Story Award. Каждый из ее восьми рассказов несет на себе и печать нашего времени, и безвременную же непрочность еврейской жизни. «Ты не можешь строить иудаизм на фундаменте одного чудовищного преступления, - говорит своим светским друзьям израильский хасид Марк-Ерухам в рассказе с тем же названием, что и весь сборник. – Это мания, это ваш единственный инструмент для формирования идентичности». Но тема Холокоста несет в себе неисчерпаемый потенциал для познания человеческой сущности – и Натан Энгландер демонстрирует это искусным поворотом сюжета...
И вот они кайфуют и одновременно спорят – о детях, само собой, как там десять дочерей в Иерусалиме и как один в Южной Флориде. У религии ясные правила, говорит Марк, это не культура, подверженная изменениям, она не в силах быть связкой между поколениями. Это все равно что два куска металла вместо сварки крепить клеем. У нас твоему мужу не пришлось бы переживать, а не скрывает ли что-то его жена. И сын ваш, прежде чем закурить травку, пришел бы к нам за советом. Наша забота, - вещает Марк,- не прошлый Холокост, а нынешний – смешанные браки. Вот что должно вас волновать – чтобы Тревор женился на еврейке... После плясок под дождем они возвращаются в дом и теперь стоят в кладовой, громадной, с полками, под завязку набитыми всякой всячиной. Вы, что, ждете ядерную зиму, - спрашивает ошеломленная Шошана. Я скажу тебе, чего она ждет, - отвечает вместо жены Майк.- Она воображает, что в Америке будет второй Холокост и что мы будем прятаться здесь, как Анна Франк, и что наш сосед-нееврей будет с риском для жизни нас спасать, а его жена нет. Вот такая игра. Давай сыграем, «я буду нееврей, потому что мне легче за него сойти». И вот он встает, плечи назад, подбородок вперед, как на опознании, и жена его вглядывается в его лицо, вглядывается, а потом облегченно вздыхает и улыбается: конечно, он будет меня спасать. Теперь очередь Марка, и уже Шошана смотрит на него, воображая нечто. Она смотрит и смотрит, и Деб с Майком смотрят на них. Ну так буду я тебя спасать? - спрашивает наконец Марк. Она не отвечает: видно, что она думает о своих дочерях, что ее воображение вбирает в себя что-то еще. Да, - наконец говорит она, но без улыбки, и он опять спрашивает: да неужели бы я тебя не cпрятал, неужели?... «И ни один из нас четверых не скажет того, чего нельзя сказать, - что эта жена верит в то, что ее муж не будет ее прятать».