О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Альберт Эйнштейн и сионизм (15.04.2013)
Альберт Эйнштейн и сионизмЛев РОЖАНСКИЙ

Альберт Эйнштейн и сионизм

...Следует создать Тайный Совет, в который и евреи, и арабы посылают по четыре представителя, не зависимых от политических партий. Это должны быть доктор, юрист, рабочий и клирик, избранные их представительными органами. Восемь членов Совета собираются раз в неделю, для того чтобы обсуждать положение дел всего населения страны. Всякий раз, когда какие-нибудь решения будут поддержаны по крайней мере тремя членами Совета с каждой стороны, они публикуются как решения всего Совета. Несогласные имеют право уходить в отставку, однако присягают хранить дела Совета в тайне. Конечной целью Совета является формирование совместного представительного органа населения в отличие от администрации подмандатной Палестины, который будет стоять над каждодневной политикой...

Вот такое письмо появилось 15 марта 1930 года в издававшейся в Хайфе арабской газете Falastin. Его автором был Альберт Эйнштейн, активно вовлеченный тогда в наиболее громкий тогда для образованного еврейства сионистский проект – создание и развитие Еврейского университета в Иерусалиме. Однако произошедшие в августе 1929 года в разных местах Палестины кровавые еврейские погромы, в ходе которых английские войска были вынуждены применить оружие против арабов, вызвали у Эйнштейна глубокую тревогу, ибо сама возможность дальнейшего проживания евреев на земле предков была поставлена под угрозу. Среди его многочисленных выступлений, в том числе и в прессе, обращает на себя внимание его переписка с Азимом Эль-Нашашиби, 26-летним редактором вышеупомянутой газеты Falastin. Процитированное письмо было вторым – и последним. А в первом, напечатанном там же в феврале на английском и арабском языках, Эйнштейн пропагандировал мирное сотрудничество между народами, выражал надежду на то, что «великий арабский народ оценит потребность евреев в воссоздании своего национального дома на их древней родине», высказывал уверенность в том, что «любящая преданность еврейского народа к Палестине пойдет на благо всем жителям страны, и не только в материальном смысле, но также в культурном и общенациональном». «Два великих семитских народа», подчеркивал Эйнштейн, которые внесли неизбывный вклад в европейскую культуру, могут иметь совместное великое будущее, взаимно поддерживая национальные и культурные чаяния друг друга. Во втором же письме, написанном по приглашению Эль-Нашашиби, чья газета, по его словам, была «единственной в Палестине, которая выступала в защиту мира», Эйнштейн, как мы видели, высказал практические идеи о путях налаживания такого сотрудничества – интересно, что невысказанной сутью его предложения было неприятие также имевшей хождение инициативы о создании арабско-еврейского парламента, который был бы невыгоден евреям, составлявшим тогда в Палестине численное меньшинство. Позиция Эйнштейна, который возлагал вину за межэтнические конфликты на экстремистов с обеих сторон, натолкнулась, однако, на жесткий отпор со стороны сионистского руководства, в частности председателя Всемирной сионистской организации Хаима Вейцмана. Реакция последнего и «сионистского мейнстрима на беспорядки привели к тому, - по мнению Зеева Розенкранца, автора книги “Эйнштейн до Израиля” (Einstein before Israel: Zionist Icon or Iconoclast. By Ze’ev Rosenkranz / Princeton University Press, Princeton and Oxford), - что Эйнштейн стал куда менее активно поддерживать сионизм, чем ранее».
Продолжение:
...Я думаю, что познакомился с этим человеком в Праге. Он, видимо, принадлежал к маленькому кружку, зараженному философией и сионизмом и как-то относящемуся к университетской профессуре; это была маленькая группка из, по видимости, средневековых и отторженных от мира людей...
Данная цитата – первое письменное упоминание Эйнштейном сионистов, первое его впечатление о них, относящееся к 1911 году, когда он приехал преподавать физику в Пражский Немецкий университет на должность профессора. Любопытно, что при оформлении документов ему, гражданину Швейцарии, в которой он был зарегистрирован как «не имеющий религиозной принадлежности», пришлось, согласно законам Австро-Венгрии, ее указать и, по собственном словам, «вернуться в лоно Авраамово». Если забираться еще глубже во время, то еврейское самоощущение оформилось у Альберта Абрахама (выбор первого имени был обусловлен тем, что его часто носили члены правившей династии Гогенцоллернов, выбор второго – в память о дедушке с отцовской стороны, т.е. подчеркивалась двойная лояльность: власти и традиции, хотя фактически семья была совершенно ассимилированной) со школьных лет в Мюнхене: «Физические нападения и словесные оскорбления по дороге в школу были привычными, однако не так чтобы злобными. Но их было достаточно, чтобы консолидировать в ребенке живучее чувство изгойства». С возрастом грустных ощущений, по всей вероятности, меньше не становилось – во всяком случае в 15 лет Альберт не только уехал в Италию, после того как туда после очередного делового краха, который потерпел его отец, переехали родители, но еще и отказался от германского гражданства. Уже потом, в 1896 году он поступил учиться в Цюрихский политехнический институт, но и там оставался своего рода двойным аутсайдером: для местных он был и немцем, и евреем. Завершив обучение в июле 1900 года, он оказался единственным, кто не был назначен в университет на должность преподавателя-ассистента. Оттого у него возникла мысль поискать работу в Италии, где в Милане жили его родители: «Прежде всего, одно из главных препятствий сюда не относится, т.е. антисемитизм, который был бы столь же неприятен, сколь он мешает в немецкоговорящих странах...». Несмотря на «главное препятствие», Эйнштейн быстро вырос как ученый и получил международное признание, став к зрелому возрасту одним из наиболее известных европейских интеллектуалов. В сорок лет он жил в Берлине, но сохранял швейцарское гражданство, а с ним и вековечное чувство неукорененности. Вот отрывок из одного его письма (март 1920 года): «Пепел моего отца покоится в Милане. Несколько дней назад я упокоил свою мать здесь. Самого меня бесконечно мотает повсюду, и везде я чужой. Мои дети в Швейцарии и в таких условиях, что видеться с ними для меня чрезвычайное неудобство». Потрясения, вызванные Первой мировой войной, ставили вопросы, полностью спрятаться от которых в науку было невозможно. Тогда и произошло то, что автор книги «Эйнштейн до Израиля» называет важнейшей победой сионистов. Это был февральский вечер 1919 года, Эйнштейн возвращался домой в сопровождении сионистского лидера Курта Блюменфельда, и пока они шли берлинскими улицами, то много разговаривали. Спустя 35 лет Блюменфельд опубликовал воспоминания об этой встрече. Именно тогда, по его словам, он заметил в собеседнике «трансформацию». Вот что сказал ему Эйнштейн: «Я против национализма, но я за сионистское дело. Сегодня причина стала мне ясна. Если у человека две руки и он постоянно заявляет: “У меня правая рука”, то он шовинист. Однако если у человека нет правой руки, то он должен делать все, чтобы заменить недостающую конечность. В принципе я против национализма. Но как еврей я буду поддерживать сионизм как дело еврейской нации, начиная с сегодняшнего дня».
...Это с горы Мория, смотрящей на гору Скопус, была возвещена великая теория монотеизма и человечности, и вот тридцать столетий спустя уже другой еврей, который также посвятил свой великий гений изучению небес, но теперь относительно потребностей Земли, объявляет Израилю о своем триумфальном открытии...
Данная цитата представляет собой выдержку из благодарственной речи Герберта Сэмюэла, верховного комиссара Великобритании в Палестине, произнесенной, после того как 7 февраля 1923 года Эйнштейн в присутствии цвета местного общества выступил с лекцией о теории относительности на горе Скопус, определенной для строительства Еврейского университета. Это было кульминационное событие 12-дневной поездки ученого на Землю Обетованную. Ее еврейское население встречало своего увенчанного Нобелевской премией единоплеменника едва ли не как Бога, «величайшего из нации и из этого поколения». Еврейский университет, который предстояло воздвигнуть в Иерусалиме, сравнивался здешними златоустами со Вторым Храмом. Газета Doar Hayom вообще увидела в его лекции на инаугурации университета «божественное вмешательство»: «Не следует ли нам рассматривать это как знак, поданный с небес? ... Его голос будет подобен шофару, и все евреи и все неевреи в мире услышат его великий голос... его слова – это слова живого Бога». Насчет «неевреев» – показательно, что приглашенные на торжество арабские гости его проигнорировали. Забавным свидетельством – с точки зрения доступности публике того, о чем рассказывал Эйнштейн, - было замечание, сделанное позднее мэром Тель-Авива Меиром Дизенгофом: «...Признаюсь без стыда, что я не вполне уяснил себе систему Эйнштейна, и поэтому постесняюсь объяснять вам, в чем состоит его величие. Из всей его лекции я понял только одну вещь – что эта большущая аудитория не поняла ничего». Впечатления же самого Эйнштейна от пребывания в Палестине пророчески выражены в письме Хаиму Вейцману: «Я привез с собой сильнейшее убеждение, что нечто из этого предприятия получится, даже если это будет стоить немалого количества пота и жертв, да и разочарований тоже». Под «предприятием» Эйнштейн имел в виду активно развернувшуюся здесь после принятия в 1919 году Декларации Бальфура еврейскую колонизацию; возрождение Палестины, писал он, будет значить освобождение и возрождение души еврейского народа, а покидая Иерусалим, поклялся «донести послание, что только сионизм способен исцелить больную еврейскую душу, до всего еврейского мира». В практическом же плане для самого Эйнштейна участие в сионистском проекте в Палестине означало его включение в работу по созданию Еврейского университета, который он называл «делом своего сердца».
...Сегодня я убежден, что каждая минута, которую я продолжаю посвящать этому дурацкому начинанию, есть пустая трата времени. С другой стороны, я не хочу подавать в отставку из Правления и Академического Совета со скандалом, чтобы не снабжать патронами гоев и антисионистов...
Строительство образцового храма науки на еврейской исторической родине оказалось на поверку не столько дружной, полной энтузиазма работой единомышленников с разных континентов, сколько непрекращающимися столкновениями мнений о концептуальных основах его организации - при этом за теми или иными представлениями формировались, выражаясь современным языком, группы интересов. Где, например, должно осуществляться общее руководство университетом, «центральныи интеллектуальным институтом еврейского народа», определяться распределение бюджета, решаться ключевые назначения? Сионистское руководство, базировавшееся в Лондоне, полагало, что в Европе, где продолжали работать ведущие ученые-евреи (сам Эйнштейн жил тогда в Германии), между тем как в ведении палестинского штата оставались бы вопросы текущего администрирования, - и Эйнштейн был с этой позицией солидарен. «Интеллектуальная компетентность ученых, в настоящее время проживающих в Палестине, - писал он, - недостаточна для того, чтобы справляться с этими задачами». Оппоненты же считали, что существование двух офисов избыточно, чревато дублированием и трениями да и вообще «центром притяжения Еврейского университета в Иерусалиме должен быть Иерусалим». Оплотом «палестинской» оппозиции был иммигрировавший из США Джуда Магнес, ставший канцлером университета и вызывавший у Эйнштейна сильнейшую антипатию попытками проводить своих сторонников в руководство факультетами и прочими односторонними шагами. Убежденность Эйнштейна в том, что росту вширь, т.е. количественному расширению, должен предшествовать рост вверх, т.е. повышение качества исследовательской работы за счет привлечения высоковалифицированных специалистов из Европы, Магнесом не разделялась; к тому же за ним была поддержка спонсоров, прежде всего американских. Конфронтация временами достигала такого накала, что Эйнштейн стал всерьез угрожать уходом из университета. «Среди наших велеречивых еврейских братьев, - писал он в одном письме, - за мной закрепился статус дикаря, которого внятно понимают только тогда, когда он объясняется жестами». Тем не менее в отставку он не подавал (по причине, которую упомянул в цитированном выше письме иерусалимскому химику Андору Фодору), но в частых посланиях Вейцману не скрывал своего недовольства: «В настоящий момент куда предпочтительнее отложить учреждение Еврейского университета на целое поколение, чем строить никудышний университет…» (8 января 1928 года). Ну а дальше произошли упомянутые вначале события августа 1929 года, к академическим разногласиям добавились политические, сионистами Палестины стало все сильнее овладевать бойцовское настроение, и как раз этого Эйнштейн не принимал категорически. «Если вещи будут продолжаться в том же духе, - заявил он в 1930 году, - ни один приличный еврей не может оставаться сионистом». Уже значительно позднее, в 1938 году, переехавший пять лет назад в Америку Эйнштейн изложил свое видение арабско-еврейских проблем в Палестине: «Созданию еврейского государства я предпочитаю разумное соглашение с арабами на базе совместной жизни в мире. Независимо от практических соображений мое знание сущностной природы иудаизма отвергает идеал еврейского государства с границами, армией и элементами светской власти, неважно сколь скромными. Мне внушает опасения внутренний ущерб, который претерпит иудаизм, - в особенности развитие узкого национализма внутри наших собственных рядов, против которого мы уже сейчас должны изо все сил бороться, и это еще при отсутствии еврейского государства».

***

Продолжал ли Эйнштейн и далее быть противником еврейской государственности, даже после Холокоста и создания Израиля?
Как реагировал он на использование силы его собратьями?
Был ли он готов пожертвовать своими этическими принципами ради целей нации?
Верил ли он в то, что сионистский проект оставался «светом для народов»?
Как рассматривал он отношение Израиля к своему арабскому меньшинству?
Как приход ядерной эры повлиял на его оценку положения Израиля на Ближнем Востоке?
Продолжал ли Еврейский университет и далее играть доминирующую роль в его видении Ближнего Востока?
Почему он не принял предложение стать президентом Израиля после кончины в 1952 году Хаима Вейцмана?
Этими и многими другими вопросами задается в конце своей книги, хронологически завершающейся 1933-м годом, Зеев Розенкранц. Похоже, что таким образом бывший куратор Albert Einstein Archives Еврейского университета и нынешний старший редактор Einstein Papers Project в Калифорнийском технологическом институте обозначает темы своего следующего исследования. Остается подождать.