О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Литературная страница
Шрамы от конвульсий (10.11.2013)
Лев РОЖАНСКИЙ

Шрамы от конвульсий[thumb=left]«В своих лучших проявлениях еврейский юмор несет на себе шрамы от конвульсий, которые его породили», - замечает Рут Вайс, автор книги «Никаких шуточек. Происхождение еврейского юмора», изданной недавно Принстонским университетом (No Joke: Making Jewish Humor. By Ruth Wisse / Princeton University Press, Princeton and Oxford). Сама сочинительница принадлежит к старшему поколению американской иудаистики, отметилась за свою карьеру множеством солидных публикаций и заслуженно занимает должность профессора в «первом среди равных» Гарвардском университете. Нынешний ее труд отличается широким географическим и хронологическим многообразием, привлекая не только фольклор, но и художественную литературу: имена сверкают, как изумруды: Гейне и Шолом Алейхем, Исаак Бабель и Филип Рот... А разве может монография о еврейском юморе обойтись без американского и подтянувшемуся к нему израильского шоу-бизнеса? Еврейские остроты и анекдоты давно уже кочуют по миру, и нетрудно понять Вайс, с первой же страницы задающую вопрос: так ли уж часто вам доводилось рассказывать евреям анекдот, которого бы они не знали?.. И все же последуем за автором в ее путешествие по городам и весям, где в разные времена евреи шутили сквозь слезы и грезы свои шутки.
Продолжение:
Некий галицийский еврей едет в поезде. Он один в купе и поэтому расстегивает лапсердак и кладет ноги на скамью. Тут в купе входит современно одетый господин. Галициец тут же вскакивает и усаживается как положено. Незнакомец открывает записную книжку, что-то подсчитывает, задумывается, а потом вдруг спрашивает попутчика: «Извините, не знаете ли вы, когда будет Йом Кипур?» «Ага!» - говорит тот и снова кладет ноги на скамью.
Этот анекдот очень нравился Зигмунду Фрейду, вообще большому любителю еврейского юмора. Не знаю, писал он, много ли есть народов, которые бы до такой степени насмехались бы над собственным характером. Фрейд усматривал здесь демократизм еврейского мышления, не признающего хозяев и рабов. С этим подходом, правда, не согласился писатель Артур Шницлер, тоже австрийский еврей, который считал, что в нем отражена «трагикомедия современного иудаизма... вечная истина, что один еврей никогда не уважает другого... Зависть, ненависть, иногда даже восхищение, наконец любовь могут существовать между ними, но уважение – никогда».
Четыре выкреста рассказывают друг другу, как они обратились в христианство. Первый объясняет, что он стал жертвой ложного обвинения и крестился для того, чтобы избежать сурового приговора. Второй признается, что родители настолько довели его своими попреками, что он не соблюдает еврейских законов, что назло им он и крестился. Третий сообщает, что влюбился в девушку-христианку, прелестный идеал, и обратился в ее веру, чтобы на ней жениться. Четвертый же заявляет, что принял христианство, поскольку это религия более высокого уровня... Слушай, говорят ему остальные, это ты прибереги для своих приятелей-гоев.
Этот анекдот взят Вайс из антологии юмора на идиш. Сами острившие выкрестами не были, но за своих детей, естественно, волновались. Вайс цитирует известное высказывание крупнейшего российского гебраиста Даниила Авраамовича Хвольсона (1819-1911): «Конечно, я крестился по убеждению – убеждению, что лучше быть профессором восточных языков в Санкт-Петербургском университете, чем учителем в бердичевском хедере». Между тем другой, куда более знаменитый выкрест, Генрих Гейне, так и не получил пост, на который, благодаря обращению, рассчитывал.
А вот близкая ситуация – но уже за океаном, скорее всего, из тех баек, которыми в 1930-х годах потчевали соплеменников еврейские комики в отелях в горах Катскилл, штат Нью-Йорк.
Состоятельная еврейская вдова, твердо поставившая перед собой цель подняться в обществе, нанимает репетиторов по красноречию, манерам и умению одеваться – надо же избавиться от акцента и вообще еврейской неотесанности. Наконец она чувствует, что готова, и приезжает на курорт, куда обычно евреев не допускают. Вот она входит в обеденную залу, причесанная по последней моде, в элегантном черном платье с единственной ниткой жемчуга и заказывает сухой мартини. Тут неуклюжий официант проливает напиток ей на платье, и раздается крик: «Ой вей!»
Между тем в землях, где на идиш писали, читали и говорили, шутки были далеко не такими веселыми.
В разгар погрома пьяные молодчики врываются в ешиву и нападают на мальчиков, которые в этот момент молятся. Когда погромщик заносит топор над головой одного из учеников, тот начинает произносить молитву (kiddush hashem), положенную еврею, когда он готовится принять смерть за веру. Детина с топором пугается и спрашивает у других учеников, что это возглашает его жертва. Не раскрывая даже рта, те жестами показывают ему, чтобы он продолжал свое дело.
Этот «юмор висельника» принадлежит кругу так называемого ешивного острословия, оценить которое под силу лишь посвященным, осведомленным в тонкостях еврейской религиозной традиции. Во-первых, согласно последней, молитва, подобная упомянутой, не должна читаться всуе; во-вторых, во время ее произнесения и до ее завершения никому не позволено говорить. Другое дело, что всякий смех эта шуточка, по выражению Рут Вайс, начисто отпугивает.
Шолом Алейхем, который «революционизировал еврейскую культуру глубже, чем какой-нибудь иной деятель его времени», разбирался с погромной тематикой по-своему. В рассказе «Два антисемита» (перевод взят с Интернета) его герой-коммивояжер по имени Макс Берлянт «стыдился "Кишинева", как если бы это был его "Кишинев"... И словно назло его как раз в это время послали в те места, в Бессарабию, и он чувствовал, что здесь для него снова начинается ад. Мало ли он наслушался этих замечательных историй у себя дома? Разве может он забыть день, когда в синагоге читали поминальную молитву "по убиенным в Кишиневе"? Все мужчины плакали, женщины падали в обморок...».
На станции Макс выходит на перрон и покупает антисемитскую газету. Потом возвращается в купе, ложится и закрывает лицо газетой. Резон? "Что, к примеру, подумает еврей, если подойдет и увидит человека, растянувшегося на скамье и накрывшегося "Бессарабцем"? Наверное, никому и в голову не придет, что здесь лежит еврей... Идея, право же! Прекрасное средство избавиться от непрошеного попутчика, остаться на ночь одному и занимать, как барин, всю скамью..." Сказано – сделано. И в самом деле вошедший в купе пассажир оказался евреем. Но он не бросился сломя голову наутек – из-под газеты выглядывал такой нос – «Ох и нос!», что ему пришла в голову своя идея. Петя Немчик покупает такую же газету, возвращается в поезд и укладывается на соседнюю скамью. И вот оба просыпаются.
Каждый из двух антисемитов помирает от желания узнать, кто же этот другой, но оба сдерживаются изо всех сил и молчат. Наконец Пете приходит в голову счастливая мысль: он начинает насвистывать потихоньку мотив популярной еврейской песенки:
На шестке огонь
Еле теплится...
А Макс подтягивает, тоже потихоньку насвистывая:
В доме - духота...
Оба антисемита садятся, сбрасывают с себя "Бессарабцев", и оба кончают строфу, уже
не насвистывая, а прямо словами:
И ребе старенький
Учит азбуке
Маленьких детей...
Песенку Afn Pripetchik написал близкий друг Шолом Алейхема, киевский юрист Марк Варшавский. На основе этого и подобных ему рассказов критики сформулировали определение юмора Шолом Алейхема как «пробуждение от кошмара», как если бы родители старались развить у своих детей способ самолечения от ужасов жизни. Ну а на последние 20-й век был более чем щедр. Юмор гетто – нечто особенное, к тому же надо иметь в виду, что при общении евреи прибегали в своему рода волапюку, перемешивая идиш с ивритом и кодируя имена, дабы, не дай Б-г, не услышал какой-нибудь доносчик.
На встрече Горовица, Мойшеле и Штоленера взрывается бомба. Кто остался в живых? Человечество.
Горовиц – это Гитлер, Мойшеле – Муссолини, Штоленер – Сталин. «Юмор, - пишет Рут Вайс, - никогда не был главной стратегией еврейского выживания, но лишь неотъемлемым свойством ума». В конце 1942 года стали распространяться слухи, что немцы делают всякие вещи из человеческого жира, и евреи говорили друг другу: «Будем надеяться, что мы встретимся на одной полке» или: «Не надо так волноваться из-за еды. Просто у немцев будет меньше мыла». Тот же Фрейд указывал, что юмор висельника – это отказ личности принимать горькую действительность.
Отдельная тема – еврейский юмор при Сталине и вообще в СССР.
Вскоре после того как Сталин одержал победу в борьбе за власть, в Политбюро пришла покаянная телеграмма от Троцкого. Ее зачитал Калинин. «Я совершил ошибки, а не вы. Вы были правы, а не я». Члены Политбюро уже собрались аплодировать, как вскочил Каганович. «Телеграмма прочитана неправильно. В ней говорится: Я совершил ошибки, а не вы? Вы были правы, а не я?»
Во время пышных похорон видного коммунистического деятеля, обошедшихся государству в примерно 100 тысяч рублей, еврей возмущенно говорит: «А где же политика экономии? За такие деньги я похоронил бы весь Центральный Комитет».
Преподаватель военного училища рассуждает о том, как СССР может выиграть войну у Китая. Озадаченный курсант спрашивает, а как же справиться с неистощимыми людскими ресурсами Китая. «Меньшая армия тоже в силах победить, - отвечает преподаватель. – У Израиля всего два-три миллиона населения против ста миллионов арабов, и тем не менее он выиграл Шестидневную войну».
«Так-то это так, - возражает курсант, - но где нам взять три миллиона евреев?»
Переходя к Израилю – пока он остается мишенью для своих многочисленных врагов, он, по словам Рут Вайс, останется инкубатором еврейского юмора.
Сара в Иерусалиме слышит в новостях о взрыве в популярном кафе около дома, где живут ее родственники в Тель-Авиве. В панике она звонит своей двоюродной сестре, которая заверяет ее, что, слава Б-гу, вся семья цела и невредима.
- А что Анат? – спрашивает Сара о своей племяннице, для которой это кафе было излюбленным местом тусоваться.
- С ней все в порядке, - отвечает мать. – Она в Освенциме.
Стоит задуматься над замечанием Вайс, что история сама как будто насмехается над еврейскими туристами в Европе, которые платят приличные деньги за экскурсию в Освенцим или за билет в Пинкасову синагогу в Праге: ее стены исписаны именами 77,297 умерщвленных чешских евреев. Как не крути, а получается, что в этой очевидной парадоксальности есть элемент жизнеутверждения. Сошлемся еще на один анекдот, завершающий на трагическо-оптимистической ноте наше скоротечное путешествие.
В Варшавском гетто встречаются два старых еврея. Один жалуется на голод и тиф – люди мрут как мухи. Ни один из нас, говорит он, не доживет до конца войны. Другой его утешает: «Ну и зачем волноваться? Это правда, что ты не доживешь, да и я не доживу, но мы доживем».