О газете «Голос Общины»
Об общине РЕК
Вступление в общину
Спонсоры общины
Связаться с нами

Сайт общины
Галерея
Преступление в архиве (19.10.2016)

Лев РОЖАНСКИЙ

Преступление в архиве
[center]

Вечером 13 апреля 1961 года главный архивист Страсбургского городского архива Филипп Доллингер был срочно вызван в муниципальную библиотеку в связи с чрезвычайным происшествием. Один из ее посетителей был замечен в воровстве документов, причем самым бесцеремонным способом – он выдирал их из подшивки и прятал в портфель. На требование библиотекарши открыть портфель этот посетитель ответил категорическим отказом, в результате чего ей пришлось включить сигнализацию и вызвать консьержа, который и сторожил вора, пока она звонила начальству. Ситуация была нестандартная – ведь под замком сидел не абы кто, а известнейший в научном мире еврейский историк и гражданин США Зоса Шайковский.
«Ученый в горячке исследования», «зашкаливающий интерес к своему предмету» – такой была первая реакция Доллингера на этот инцидент. Сам историк по профессии, он знал, что подобные случаи бывают, и заранее настроился на то, чтобы не судить коллегу слишком строго. Приехав на место происшествия, он повел с Шайковским мужской разговор и в конце концов убедил его открыть портфель. Там оказалась целая пачка документов, в том числе манускрипт 14 века. Осознав, что дело серьезное, Доллингер в сопровождении консьержа отправился вместе с Шайковским в гостиницу, где он жил. Там были найдены еще 69 документов из Страсбургского архива и 21 из разных архивов Южной Франции. Все найденные материалы относились к истории французского еврейства. Разумеется, ворованное было изъято, Шайковский подписал признание и обещал по возвращении в Нью-Йорк сделать пожертвование для архива. Заявление в полицию Доллингер представил только утром, что дало Шайковскому возможность уехать ночным поездом в Париж, а оттуда улететь в Лондон, - ареста он, таким образом, избежал. Доллингер, между тем, разослал по разным архивам, в том числе также в Германии и Швейцарии, предостережения в связи с кражей – так сказать, не только «милость к павшим» проявил, но и служебный долг соблюл. На первый взгляд, казалось, что все, миссия выполнена. Но не прошло и месяца, как история получила продолжение. В Страсбургский архив поступил каталог специализирующегося на иудаике английского антиквара и торговца старинными книгами Алби Розенталя. Изучая его раздел «Евреи во Франции», сотрудники Доллингера обнаружили массу предлагавшихся на продажу документов, которые ранее находились в разных архивах Франции, причем в аннотациях к ним каталог обильно цитировал статьи Шайковского. Стало ясно, что «эмоциональная» версия действий последнего несостоятельна, с каталогом в руках Доллингер вновь отправился в полицию, расследование перешло к Интерполу, появились и суммы, полученные Шайковским от ничего не подозревавших покупателей. Сам он какую-либо вину отрицал, но ехать во Францию отказался. На его счастье муниципалитет Страсбурга решил не требовать его экстрадиции, поэтому он был осужден in absentiа и приговорен к трем годам тюрьмы и пяти тысячам франков штрафа.
По видимости сюжет ясен – в семье (то бишь, среди ученой братии) не без урода... Да и книга преподавателя Американского университета в Вашингтоне Лизы Мозес Лефф так и названа – «Архивный вор» (The Archive Thief: The Man Who Salvaged French Jewish History in the Wake of the Holocaust. By Lisa Moses Leff / Oxford University Press, New York). Но разве не интригует подзаголовок: «Человек, который спас историю французского еврейства после Холокоста»? Короче говоря, не все так просто.
Продолжение:
Иехошуа (Шайке) Фридман родился в 1911 году в местечке Заромб (по-польски Zarкby Koњcielne) в Мазовии. Там он ходил в хедер, потом в светскую еврейскую школу, в 1920-х оказался в Варшаве, где отучился еще три года, однако, так и не завершив среднее образование, уехал в Париж. С детства любитель чтения, он не изменил своей привычке и за границей, более того, взялся за перо сам. С 1934 года его статьи стали регулярно появляться в газете Naye Prese, издававшейся на идиш Компартией Франции. В его регистрационной карте, открытой вскоре после приезда, первой профессией записано «ученик меховщика», но в 1936 году он подал заявление в полицию с просьбой переклассифицировать его в «литератора». На это время в его активе было уже около двухсот публикаций, печатался он под разными псевдонимами, один из которых – Зоса (детское прозвище, данное родителями) Шайковский – стал впоследствии использовать в своих исторических работах. А в газетной публицистике его темами были положение еврейского пролетариата, деятельность еврейских общественных и культурных организаций, причем не только в Париже, но и в других районах Франции. Шайковский быстро вырос из статей-однодневок, он стремился к большему, его влекла стезя историка. В 1936 году он сделал смелый шаг: взял годичный отпуск в газете и подготовил книгу, которую издал за свой счет – «Исследования по истории расселения евреев-иммигрантов во Франции». Именно во время этого отпуска Шайковский познакомился с людьми, дружба с которыми фактически определила его дальнейшую судьбу.
Илья Чериковер и его жена Рива курировали историческую программу Исследовательского института идиш (YIVO), основанного в 1925 году. В их задачу входила публикация книжной серии Historishe Shriftn и журнала YIVO Bleter, а также сбор документов по еврейской истории в европейской диаспоре. Толчком к их собирательской детельности послужили масштабные еврейские погромы на Украине, где они тогда проживали, во время гражданской войны. С 1919 года Чериковер работал в Киеве секретарем созданного там Комитета по сбору и изучению материалов о погромах на Украине. «Комитету удалось собрать архив, - пишет д-р Лефф, - содержавший все возможные свидетельства о зверствах, особенно с позиции еврейских жертв, включая свидетельства очевидцев, фотографии, дневники и письма, статистику еврейских общинных организаций, заявления правительства, заявления преступников и вырезки из прессы». Чериковеры назвали это собрание документов «Исторический архив восточного еврейства» и в 1921 году после взятия Киева Красной Армией перевезли его в Берлин, а оттуда, в 1933 году, в Париж. Интересно, что в 1927 году данные из архива Чериковеров были использованы защитой во время суда над Шолемом Шварцбардом, который годом раньше убил на парижской улице Симона Петлюру, - вся семья Шварцбарда была вырезана петлюровцами, - и он был оправдан. «Для Чериковеров, - продолжает автор книги, - собирание архивов и использование научных методов для интепретации документов были важным оружием в арсенале еврейской самообороны... Для нации без государства архив, находившийся в распоряжении тех, кто владел научной методикой, был инструментом, который всегда был под рукой для использования в борьбе за признание и даже стяжание справедливости со стороны мирового сообщества, даже когда сами эти ученые мигрировали из страны в страну».
В квартире Чериковеров в Париже образовался своего рода салон для говорящих на идиш еврейских интеллектуалов. Шайковский с его страстью к науке и растущим еврейским самосознанием, которое все больше расходилось с членством в компартии, сразу прикипел душой к идеологии YIVO и к самим Чериковерам. Свою верность обретенному призванию он доказывал делом: в 1937 году им была выпущена новая книга, «Еврейское рабочее движение во Франции перед 1914 годом». Нет ничего удивительного в том, что Чериковеры принялись опекать такого энтузиаста, можно сказать, как отец и мать – ведь родители Шайко остались в Польше, - и через некоторое время молодой ученый был зачислен на 1938-1939 учебный год в программу aspirantur, спонсируемую YIVO. Темой его исследования стали «Отношения между французскими и русско-польскими евреями в 19 веке», а научным руководителем – сам Чериковер. Эту недолговечную идиллию прервала, естественно, война.
Уже 2 сентября 1939 года Шайко Фридман добровольно записался в Иностранный легион – это было актом не только патриотизма, но и самосохранения, так как непрерывно нараставший французский антисемитизм привел к тому, что полиция стала прямо на улице требовать у еврейских иммигрантов призывного возраста документы о вступлении в армию, в противном случае маячила перспектива ареста и депортации – гражданства-то у них не было. На прощание Илья Чериковер подарил Шайко еврейскую Библию, принадлежавшую ранее его деду, со словами: «Она сбережет тебе жизнь». Рива отдала ему амулет, на котором на идиш было написано YIVO. Он со своей стороны предоставил военным властям их адрес для информирования в случае необходимости. Примечательно, что в период «странной войны», когда военных действий не велось, Шайко продолжал собирательскую деятельность в духе YIVO. В частности, он предложил Чериковеру скопировать для него анкеты, которые заполняли вступившие в Иностранный легион евреи, записал и послал в Париж сборник «фольклора» еврейских легионеров, сочинял статьи, составлял библиографии и указатели. Но вот июнь 1940 года, уже развернулись настоящие бои, и Шайко пишет Чериковеру: «Мы сражаемся, и мы победим. Заверяю Вас, что еврейские солдаты дерутся храбро! Как видите, я еще жив. Я уже много раз видел смерть, но я держусь и выполняю свой долг. Несмотря ни на что, мы победим и уничтожим гитлеровского зверя». Но следующее письмо, пришедшее к Чериковерам, уже было написано чужой рукой. Шайко был тяжело ранен, пуля попала в грудь, задела легкое и вышла через правую руку. За проявленную храбрость он был удостоен Военного креста (Croix de Guerre), попал в госпиталь в Бордо, а оттуда в июле 1940 года был эвакуирован для залечивания раны в Карпантрас, на юго-востоке Франции.
Этот небольшой провансальский городок был замечателен тем, что в нем с раннего средневековья жили евреи. Даже после их изгнания из Франции в 1394 году местную общину не тронули – Карпантрас и еще три городка находились под суверенитетом Папы Римского, и на них королевская власть не распространялась. После Французской революции ворота распахнулись, и народ стал разъезжаться. К моменту появления здесь Шайковского евреев оставлалось уже не более десятка, а поскольку он не был лежачим больным и мог свободно передаигаться, то быстро напал на золотую жилу – история евреев Прованса, которой никто раньше не занимался, буквально лежала перед ним на ладони: изучай, записывай, печатай. Массу уникальных документов Шайковкий обнаружил и проштудировал в местной библиотеке, а также в архивах Марселя, и собранных данных ему хватило на одну монографию, пять статей – все на идиш, сборник оригинальных источников и еще одну статью на английском языке, которые вышли в свет с 1942 по 1948 год. Но это было далеко не все. Он начал собирать реликвии еврейской жизни в Провансе и переправлять их Чериковерам, сначала в Париж, а когда они уехали в Америку, то в Марсель. Вот отрывок из его письма, в котором он рассказывает об одной такой посылке, содержавшей коллекцию книг по древнееврейской грамматике 16 и 17 веков, гравюры конца 15 века, подборка музыки идиш, потрясающие вещи из громадного словаря, для которых у меня нет денег на отправку... Я одалживаю его с обещанием, что потом пришлю из Нью-Йорка обратно... Моя старая мечта: коллекция в YIVO, носящая имя моей мамы. За это я на самом деле молюсь. Но я совершенно один. Я мог бы собрать столько всего, но нет сил... Куда бы я не обращаюсь, я получаю один и тот же ответ: «Вы только посмотрите, о чем думает сейчас этог псих! Об архивах! Как будто они могут для чего-то пригодиться». Все заняты тем, что ждут виз, а пока устраивают банкеты (!) для тех, кто уезжает... Пусть убираются к черту!

«В трагические дни 1940 года, накануне германской оккупации, - писал Шайковский в одной из своих статей, основанной на раритетах из Карпантраса, - автор этих строк сумел, благодаря специфическому стечению обстоятельств, спасти многие подобные материалы и доставить их для безопасного хранения в эту страну, где они нашли приют в библиотеке Еврейского научного института в Нью-Йорке». «Специфические обстоятельства» включают в себя подвешенность существования в вишистской зоне, где ему угрожала опасность отправки в трудовой лагерь, официальную демобилизацию из армии 15 сентября, фантастическое везение, когда YIVO удалось включить его в список особо ценных деятелей культуры для получения американской визы, получение этой визы 18 апреля следующего года и наконец отбытие 15 мая из Франции.
И вот Нью-Йорк, и вновь aspirantur в YIVO вместе с любимой работой. Но в конце 1942 года Шайковский вступил в американскую армию. «Будучи иммигрантом, - указывает Лиза Мозес Лефф, - он не подлежал призыву, и его до сих беспокоила боль от ранения в грудь... Однако, если доверять воспоминаниям других еврейских беженцев, его горячее желание служить подогревалось многочисленными плюсами от пребывания в армии. Это и быстрый путь к гражданству, и стабильное жалование, и способ избежать социального дискомфорта от сидения в тылу, и самое главное, желание участвовать в победе над Гитлером».
И вот боевое крещение в новой войне – за день до высадки союзных войск в Нормандии техник треьего класса Шайко Фридман в составе парашютного десанта был выброшен за немецкими позициями. Приземлился он в воду – это была река Мердер в 8 километрах от моря, - попал под обстрел, но на сей раз пуля его миновала. В течение последующих пяти недель вместе со своей частью был на передовой и работал переводчиком, причем, к своему удивлению, не только с французским и немецким, но и с русским и польским, Наконец Франция была освобождена, и он съездил в Париж, где узнал о гибели живших там до войны двух своих братьев и сестры. И другая была у него потеря, возможно, не менее горькая – это смерть Ильи Чериковера от сердечного приступа. Его дело и предстояло продолжать Зосе Шайковскому.
Сказать, что на душе у него было тяжело, значит не сказать почти ничего. Что его особенно угнетало, это пособничество французов при еврейских депортациях. «Можно ли утверждать, что я против Франции? – писал он Риве Чериковер. – Нет. Но молиться на Францию у меня нет ни единой причины». Он видел, как уцелевшие евреи напрасно пытались вернуться в свои квартиры в Париже – они уже были заняты новыми жильцами, а имущество разграблено; его бесило поведение его бывших соратников-коммунистов, социалистов, бундовцев и прочая, которые как ни в чем не бывало возобновили свои идеологические перебранки. «Просто сердце обливается кровью, когда смотришь на весь этот пафос и пустозвонство... Они по-прежнему много болтают о политике, но никто из них и пальцем не шевельнет, чтобы восстановить разрушенную еврейскую жизнь в Париже». Вот как суммирует д-р Лефф тогдашнее умонастроение героя своей книги: «Отвергнутый всеми, он вынес приговор евреям Франции. Согласно его логике, ни одно еврейское учреждение, оставшееся в Европе, не было в состоянии подняться выше политики и материальных трудностей, для того чтобы заняться сбором документов. Все, что их интересовало в документировании недавнего прошлого, было мотивировано кратковременными политическими целями, а не наукой». Конкретно, например, Шайковского беспокоила судьба все еще находившихся в Марселе архивов YIVO, в том числе фонда знаменитого историка Симона Дубнова. «Дневник Дубнова в руках Эренбурга! О мой Бог! Он же использует его только для своей пропаганды». И, не откладывая на завтра, он в ноябре 1944 года поехал в Марсель и отправил в Нью-Йорк 30 ящиков с бесценным грузом.
Шайковский оказался прав и в своей интуитивной уверенности в том, что доверять Франции хранение относящихся к евреям документов военного времени не стоит. Начиная с августа 1944 года, французские власти, объявив недействительными законы вишистского режима, одновременно приняли решение об уничтожении всех документов, в которых наличествовала расовая составляющая, от правительственных указов до списков, идентфицировавших проживавших в зоне Виши евреев. В том числе уничтожению подлежали, например, архивы UGIF (Union gйnйrale des israйlites de France), зонтичной структуры, объединявшей еврейские благотворительные организации и подотчетной немецким оккупационным властям. Шайковскому удалось собрать значительное количество соответствующих документов (169 тысяч 57 страниц!) и, не утруждая себя легальными тонкостями, переслать их в Нью-Йорк. «Подобно Чериковерам, которые в начале 1920-х годов собрали и перевезли на Запад архивы о погромах, Шайковский создал свой собственный архив преступлений против евреев... Спасение этих документов требовало хладнокровия в условиях постоянного напряжения и внутренней убежденности в том, что он поступал правильно, несмотря на то что другие смотрели на это по-иному» (Лиза Мозес Лефф). В мае 1945 года Шайковский в качестве военного переводчика едет в Германию. Там начинается новый этап его коллекционирования документов Холокоста.
«Новый Исход» – так выглядело происходившее в Европе с точки зрения Шайковского, и не только его. От польских евреев, встреченных им в Берлине, он слышал о гибели тамошних общин, о том, как заново грабили и убивали тех, кто пытался вернуться в родные некогда места. Между тем, архивы синагог, библиотек, школ и прочих еврейских коммунальных центров не сжигались нацистами огульно, как можно было бы предположить, но сохранялись для будущего Музея вымершей расы в Праге, личного проекта Гитлера. Американцы перевезли огромное количество реликвий иудаики в свою зону оккупации на склад в городке Оффенбах возле Франкфурта. Там они должны были дожидаться сортировщиков, которые бы определили, куда и кому и что возвращать. Так было в теории, но не на практике. «Отсутствие координированной политики реституции среди союзников, - отмечает автор книги "Архивный вор", - общее ощущение американских евреев, что исход исторических пропорций близится к завершению, и готовность военных властей смотреть сквозь пальцы создали ситуацию, благоприятную для несанкционированных решений. Шайковский мог брать и брал то, что он хотел в Европе, и распоряжался этим так, как считал правильным... С дерзкой верой в себя он использовал хаотическую ситуацию и собрал впечатляющий архив материалов из брошенных нацистских министерств, в которых были документированы их преступления против евреев».
С формальной точки зрения собирать нацистские книги и прессу было нельзя, они подлежали конфискации вплоть до уничтожения. Единственным учреждением, которому разрешили подобрать коллекцию антисемитских материалов для научных целей, была Библиотека Конгресса. Как уже сказано, Шайковский начальственные директивы игнорировал и использовал каждую свободную минуту для собственных изысканий. Особенно он навострился зачищать бывшие нацистские ведомства, которые стояли безлюдными, разве что у дверей была выставлена охрана. Но у него была машина Союзного командования, к которому он был прикомандирован, шофер, и его без проблем впускали, куда ему было надо. Например, в августе он неоднократно гонял туда и сюда из министерства пропаганды Геббельса («черный как трубочист и перегруженный книгами» – из письма Риве); ему удалось также обнаружить – и выпотрошить – архив Розенберга, рейхсминистра восточных оккупированных территорий. Еще он приспособился рассчитываться некоторыми своими находками, в частности документами, подписанными Гитлером, за какие-то услуги, как, например, когда ему срочно нужна была машина. Неожиданно большой проблемой оказалась нехватка веревок для перевязывания посылок. И тем не менее масштабы его операций впечатляют. Если до конца августа он отправил в Нью-Йорк для YIVO 50 коробок, то в сентябре уже 250, а в октябре не проходило и дня, чтобы в Америку не посылалось от трех до пяти коробок. В декабре 1945 года он вернулся домой, потом устроился на работу в YIVO, стал заниматься научной работой, у него появилась постоянная подруга, на которой он через несколько лет женился, вскоре у них родился сын. Казалось, жизнь приходит в норму.
И да, и нет. Шайковский по-прежнему продолжал ездить в Европу и пополнять коллекцию YIVO. Однако времена изменились, процедурные требования в ходе приобретения материалов стали обязательными для исполнения, а у Шайковского с этим были, нетрудно догадаться, проблемы: неясные источники в одних случаях, в других – штампы с указанием собственника были вырезаны и т.д. Макс Вайнрайх, один из директоров YIVO, предупредил его в личном разговоре в декабре 1949 года о недопустимости практики, привычной для военного времени. Шайковский вспылил и подал в отставку, через три года, правда, вернулся, однако обстановка вокруг него уже была не совсем дружественная. Несмотря на это, его научная продуктивность была очень высокой. Так, с 1946 по 1961 год (т.е. до инцидента в Страсбурге) он напечатал не менее ста статей и шесть книг. Вот названия некоторых из них, посвященных Франции: «Сельскозяйственный кредит и антиеврейский декрет Наполеона», «Экономический статус евреев Эльзаса, Меца и Лотарингии, 1684-1789», «Бедность и социальная взаимопомощь у французских евреев, 1800-1880», «Автономия и долги еврейских общин во время Французской Революции 1789 года»... Он, конечно, был одним из наиболее знающих специалистов по истории евреев Франции, однако академическая (т.е. связанная с преподаванием в университетах) карьера у него не задалась, ввиду отсутствия не только высшего, но даже законченного среднего образования. Так, можно сказать, и завис «героический спаситель иудаики», как писал о нем в 1944-1945 годах ньюслеттер Yedies fun YIVO. Ему еще повезло, что после Страсбурга его не уволили с работы – с одной стороны, уважаемое еврейское учреждение, YIVO не хотел поднимать шум вокруг проступков своего сотрудника-еврея; с другой стороны, французская гуманитарная организация Alliance israйlite universelle вступила в переговоры с американскими библиотеками и научными центрами, с 1950 года приобретавшими документы у Шайковского, с тем чтобы конфиденциально выкупить их обратно. Под прикрытием этой круговой поруки он продолжал работать и, увы, воровать. Это была главным образом месть всем и вся за непризнание, но также и за скудную зарплату, скверную семейную жизнь, наверно, и с психикой дела тоже были не на высоте. В сентябре 1978 года его поймали с поличным в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Полиция начала расследование, и теперь 67-летнему Шайковскому стало ясно, что ему угрожают изгнание из YIVO, суд, тюремное заключение и бесчестие. После обыска в квартире его, правда, оставили на свободе, но уже на следующий день он покончил с собой. Историк Ричард Коэн написал в некрологе, что Шайковский «чувствовал, что еврейский мир бросил его на обочине, оставив без средств, чтобы он мог поддерживать свою жизнь с достоинством». Считается, что им были украдены и проданы многие тысячи страниц редких документов и очень большое количество книг и журналов.